Несколько раз Юрий Николаевич говорил: «Ну вы хоть зайдите, посмотрите, что я делаю в мастерской, я же художник». Подразумевалось, хотя он этого не говорил: не надо уже психотерапии, надо, чтобы мы были на равных. Что ж, мало ли кто из пациентов меня приглашал куда-нибудь. Люди не всегда хотят встречаться в больничных стенах, потому что они тяготят. Зовут и в мастерскую, и на концерт, и «пойдемте лучше в кафе посидим». В этом нет никакого подтекста, кроме того, что надо освободиться от больницы. Но с профессиональных позиций это неправильно, поэтому я очень долго тормозила, а потом подумала: а что я торможу? Человек старается, рисует. Вообще-то в изобразительном искусстве я была полным профаном, кроме джентльменского набора фамилий – вот на Филонова недавно сходила, потому что его раньше не выставляли, а теперь должны знать все. У меня даже не было особого опыта смотрения альбомов, то есть в доме какие-то альбомы имелись, но я ничего там не видела. Бывала в мастерских художников, но меня это никак не впечатляло. На первом месте была музыка, потом писательство – поэзия и проза, и лишь потом уже художества.

Короче говоря, я все же пошла в мастерскую, долго там плутала. Пришла, мне открыл Миша Якушин и сказал: «Ой, а Юрий Николаевич побежал за кексом». Оказывается, у него тогда было принято каждого посетителя угощать чаем с кексом. Кекс покупался в «Елисеевском». И Миша Якушин, чтобы меня развлечь, начал мне показывать свои акварели. Я говорю: «Как красиво». Действительно, акварели были красивые; как я потом поняла, он был талантливым человеком, но не без эпигонства по отношению к Юрию Николаевичу. Потом пришел и Юрий Николаевич – видимо, расстроился, что Миша уже начал показывать мне свои акварели. Мы попили чаю с этим самым кексом, и мне на самом деле уже домой надо было бежать, я ведь семейный человек со своими большими проблемами. Но пациент превыше всего, и я решила, что как-то справлюсь.

Юрий Николаевич начал тоже с акварелей, сказал, что так, наверное, лучше. Я смотрела, не скучала точно, а когда он стал показывать свое масло – меня буквально тряхануло. Как если бы человеку впервые за долгие годы пребывания в черно-белом мире вдруг открыли живую жизнь. Ничего подобного в моем прежнем опыте не было. Посмотрела я много и выскочила оттуда, как ошпаренная, скатилась по ступенькам, едва сказав «спасибо». Пожалуй, с этого для меня все началось.

Выражение «все началось» подразумевало, вероятно, еще и какие-то эмоциональные нюансы, которые буквально только что были малозначительны, а теперь оказались почему-то важны. Ольга Арсеньевна делится, например, воспоминанием о таком эпизоде: