В 1988 году я с ним стала заниматься более или менее регулярно. К тому времени я получила еще и диплом психотерапевта. Для него это были полезные визиты, правая рука постепенно восстанавливалась. Тогда он уже почти постоянно жил в своей мастерской. Сразу же там поселился и его ученик Миша Якушин – правда, они со временем расстались. А поначалу это был преданный ученик, у которого не было мастерской, и Юра отдал ему одну из комнат. Он там всячески помогал с обустройством и с подготовкой холстов к работе.

Смотрю сейчас время от времени на список работ и понимаю, что масло той поры было чуть ли не первым после большого перерыва. Наброски углем Юра пытался делать правой рукой, но довольно быстро понял, что не получается. Да, и тогда он мог писать кусочки фраз – укороченные, с ошибками, тоже правой рукой. Думаю, что правой же делал наброски где-то до середины или конца 1990‐х, тогда подвижность была больше. В конце концов он от этого отказался и все делал левой. А акварели ваткой научился почти сразу делать левой. Сложнее давались бимануальные движения, когда идет подготовительный этап, поэтому и требовалась помощь.

Итак, Юра стал приходить ко мне на психотерапию. Однажды он сказал: «Вы знаете, я испытываю неимоверный страх утром, когда просыпаюсь, и поэтому стараюсь вообще не просыпаться». Я попыталась как-то работать с этим страхом. В одном из разговоров он уточнил: «Для меня, конечно же, работа является психотерапией, как для многих художников. И когда я там, у меня ни страхов, ни тревоги, которые меня мучают долгие годы, просто нет. Это пока я думаю о работе. А вот все страхи начинаются утром, когда я вынужден выбираться из сна. Поэтому я просыпаюсь очень поздно, поэтому такой режим. Может быть, вы мне будете просто звонить по утрам?» Я отвечаю: «Юрий Николаевич, я не могу, я утром ухожу на работу очень рано, а на работе один общий телефон, мне неудобно его занимать». «Ну, может, вы мне будете из автомата звонить?»

Как человек, приверженный своей профессии, я каждое утро в половине десятого, когда это было возможно, из телефона-автомата в нашем корпусе вполне психотерапевтичным голосом произносила: «Юрий Николаевич, утро настало, ничего страшного здесь нет». И так далее. Он мне отвечал: «Большое спасибо», и было очевидно, что я его таким образом бужу. Потом он мне стал уже звонить домой, и в основном это были разговоры по поводу Коли, потому что это стало его самой большой бедой и тревогой, даже паникой. И это означало, что к тому времени он как-то пришел в себя.