Однажды вечером обнаружилось, что часов нет. Я перерыла все, обошла все окрестности. Вернулась ни с чем. И у Юры начался неведомый приступ, никто впоследствии так и не понял, что это было – возможно, что-то вроде инсульта, но и на него не очень похоже. Утром вызвали скорую, поехали в больницу в Клайпеду. И там он мне сказал: «Ну все, часы потеряны, значит, мне пора умирать». Когда я вернулась в Ниду, опять стала искать – буквально везде, где можно. Но часы так и не нашлись. И после той поездки его возможности резко сузились, ограничились. Для меня этот случай остался мистическим, хоть я и не мистик.

Однажды вечером обнаружилось, что часов нет. Я перерыла все, обошла все окрестности. Вернулась ни с чем. И у Юры начался неведомый приступ, никто впоследствии так и не понял, что это было – возможно, что-то вроде инсульта, но и на него не очень похоже. Утром вызвали скорую, поехали в больницу в Клайпеду. И там он мне сказал: «Ну все, часы потеряны, значит, мне пора умирать». Когда я вернулась в Ниду, опять стала искать – буквально везде, где можно. Но часы так и не нашлись. И после той поездки его возможности резко сузились, ограничились. Для меня этот случай остался мистическим, хоть я и не мистик.

Налаженный было географический паттерн, чрезвычайно близкий сердцу художника, нарушился. После выписки из больницы, пребывание в которой было отягощено проблемами с медицинской страховкой (Ольга Максакова назвала тогдашние обстоятельства «передрягой»), он некоторое время медлил с возвращением на родину – хотел побыть в Ниде еще немного, будучи уверенным, что никогда больше здесь не окажется. Поначалу к тому и шло: следующим летом, в 2007‐м, Ларин с Максаковой не рискнули ехать в Литву и, не желая все-таки отказываться от Балтики, отправились в Светлогорск, бывший Раушен, – город, расположенный совсем рядом с Куршской косой, но у южного ее края, с российской стороны. Этот вояж их не слишком вдохновил. Место оказалось «феерически странным», по выражению Ольги Арсеньевны: несмотря на природные красоты, все здесь было устроено нелепо и неудобно, и даже свободные выходы к морю – при бескрайней береговой линии – найти удавалось с трудом. Работ в результате светлогорской поездки у Ларина появилось не так много, хотя холсты «Люди у моря» и «Смотрят закат» представляются очень любопытными – в них довольно неожиданно для этого живописца, почти дионисийски, трактована тема «фигур в пейзаже», о которой говорилось выше.

И все-таки Нида в его жизни возникла еще и еще раз – уже на излете «времени путешествий». Правда, возвращения эти были крайне осторожными и хронологически выглядели тающим пунктиром. Между предпоследней и последней поездкой на Куршскую косу обнаруживается очередная «смена направления», вызванная опять-таки опасениями насчет здоровья: июль 2009‐го вместо вожделенной Балтии супруги провели в поселке Солотча Рязанской области. Местность эта, вполне есенинская (Солотча расположена всего в нескольких километрах от села Константиново, чуть выше по течению Оки), была им уже знакома. В 2003 году, только не летом, а холодной ранней весной, они жили здесь «в абсолютно советском санатории», как выразилась Максакова, – и вот приехали снова. Не забывая о словах Юрия Николаевича насчет того, что «природа России наводит тоску, потому что нет колористического разнообразия», все же повторим опять: его работы, навеянные нашей средней полосой, не выглядят второстепенными, сделанными словно нехотя. Многие из них сильны и вдохновенны, и ряд солотчинских в том числе – особенно акварели.