Отмена регулярной работы с цветом не выбила его из колеи, и последующая живопись из небольшой «Каталонской серии» получилась по преимуществу яркой, насыщенной, «мазистой».

Итак, это был действительно «последний бросок на Юг»: больше они в субтропические широты выбираться не рисковали. Зато оставались пока доступными широты северные, балтийские. Там Юрия Ларина еще ждали персональные художественные открытия.

* * *

Куршская коса, узкая и длинная полоска песчаной суши, отсекающая одноименный залив от остальной Балтики, исторически считалась территорией довольно гиблой – во всяком случае, для полноценной жизни не очень-то предназначенной. Хотя рыцари Тевтонского ордена, в XIII веке завладевшие этим перешейком наряду с обширными прибрежными землями, осознавали его стратегическое значение и старались удерживать косу от превращения в пустыню – в частности, пытались закреплять подвижные пески с помощью растительности. Однако по причине заката былого могущества ордена те усилия пошли прахом, и дюны двинулись в контрнаступление, погребая под песком целые деревни. В XIX веке все здесь пришлось начинать фактически заново. Прусским властям удалось-таки совладать со стихией: Куршская коса не только вернулась к жизни, но даже превратилась в модный курорт. А еще эти места облюбовали художники из Кёнигсберга, селившиеся в Ниде и поодиночке, и сообществами. Такая местная идиллия продолжалась и после Первой мировой войны, когда северная половина перешейка оказалась под протекторатом стран Антанты и вскоре отошла Литве, недавно обретшей независимость. Дальнейшее более или менее известно. Сейчас Куршская коса делится государственной границей на две примерно равные части – российскую и литовскую.

Юрий Ларин предпочитал бывать во второй. Привязанность эта выросла по прошествии времени из единственного краткого семейного визита в Ниду: на рубеже 1970–1980‐х он приезжал сюда с Ингой и малолетним Колей. Около двух десятилетий та поездка проходила у него по разряду ностальгических воспоминаний, пока в 2002‐м не случилось первое возвращение на Куршскую косу. И таких возвращений оказалось несколько. В отрезок с 2004‐го по 2006‐й они с Ольгой Максаковой приезжали сюда каждое лето, потом еще был сезон в 2008‐м – и последний вояж в 2010‐м.

Поскольку новая серия прибалтийских пленэров растянулась на длительное время, пусть и с перерывами, не так уж просто выявить задним числом, с какими именно из них были у Ларина связаны те или иные рефлексии и намерения. То есть номинально задача как раз не очень сложная: все работы датированы, и вдобавок от той поры остались дневниковые записи – не столько хроники внешних событий (вряд ли их бывало много), сколько размышления о свойствах дюнной природы применительно к живописи. Но корреляция между раздумьями и конкретными работами далеко не всегда прямая: процесс шел по извилистой траектории. Так или иначе, произведения куршского периода явно перекликаются друг с другом и все вместе складываются в значимый этап. Его тоже интересно рассматривать подряд и по возможности с максимальным охватом – как и другие протяженные циклы, итальянский или кавказский.