К своей новой студии Ларин быстро привык, привязался. Будучи чувствительным к «знакам судьбы» и разного рода биографическим совпадениям, он с воодушевлением рассказывал знакомым, что обитает теперь на той самой Большой Черемушкинской улице, где четырьмя десятилетиями ранее побывал однажды в гостях у Надежды Яковлевны Мандельштам.

Правда, требовалось еще как-то решить транспортную проблему. Геометрически, по прямой, расстояние от квартиры до мастерской было не дальним, однако преодолевать его на местности удавалось с трудом.

На метро он к тому времени не очень-то ездил, и мы придумали путь, как от дома добираться до мастерской наземным общественным транспортом, – объясняет Ольга Максакова. – Но не прошло и полугода, как стало понятно, что и это тяжело. И тогда он стал ловить машины на улице. Или с кем-то заранее договаривался по телефону. Потом попался такой парень, армянин по имени Норик, который Юрию Николаевичу очень понравился. Он жил неподалеку и стал постоянным водителем. Сначала ездил на разбитой «шестерке», потом купил машину получше. Норик был человеком оптимистичным, постоянно говорил о божественном, о том, что дух всегда побеждает. К Юрию Николаевичу он относился почти по-сыновнему, и тот дарил ему свои альбомы, водил в мастерскую показывать работы. Можно сказать, Норик стал очередным другом.

На метро он к тому времени не очень-то ездил, и мы придумали путь, как от дома добираться до мастерской наземным общественным транспортом, – объясняет Ольга Максакова. – Но не прошло и полугода, как стало понятно, что и это тяжело. И тогда он стал ловить машины на улице. Или с кем-то заранее договаривался по телефону. Потом попался такой парень, армянин по имени Норик, который Юрию Николаевичу очень понравился. Он жил неподалеку и стал постоянным водителем. Сначала ездил на разбитой «шестерке», потом купил машину получше. Норик был человеком оптимистичным, постоянно говорил о божественном, о том, что дух всегда побеждает. К Юрию Николаевичу он относился почти по-сыновнему, и тот дарил ему свои альбомы, водил в мастерскую показывать работы. Можно сказать, Норик стал очередным другом.

* * *

Искренние, сердечные связи с самыми разными людьми, как уже известно читателю, были важны для Ларина на протяжении всей его жизни. При том, что он никогда не претендовал на роль рубахи-парня и души любой компании – хотя мог быть занимательным рассказчиком в ситуациях, которые к тому располагали. Вообще-то дело заключалось не в компанейских свойствах, а во внутренней открытости к новым знакомствам, в отсутствии надменности или «двойного дна». Мы уже упоминали о том, что кастовое отчуждение от тех, кто мало или совсем не разбирался в искусстве, было ему не свойственно – разве что в случаях, когда невежество сопровождалось апломбом. В полемику он тут не вступал, просто устранялся от дальнейшего общения. Все окружающие знали: разговор об искусстве для Ларина может быть только серьезным – или его не будет вовсе. Сошлемся на мнение Владимира Лукина, прозвучавшее в том же нашем телефонном разговоре: