В разные годы персональные выставки Ларина проходили в редакции журнала «Наше наследие» (увы, закрывшегося в 2020‐м после трех с лишним десятилетий славной истории), в Государственном институте искусствознания, в упомянутом выше Музее Вадима Сидура, в Российском фонде культуры, в «Галерее на Песчаной», в Болгарском культурном центре, в Музее-заповеднике «Царицыно». Это если говорить о Москве, а еще были персональные экспозиции в Саратове – в местном художественном музее и доме-музее Павла Кузнецова.

Не рассматривая и не расценивая каждый из этих показов в отдельности (как правило, демонстрировались новые работы – иногда в привязке к более ранним), просто отметим, что во всех случаях непременно кто-то выступал с инициативой, кто-то помогал и содействовал. Ларина всегда трогало участие в его судьбе людей, которые еще буквально недавно о нем только слышали или вовсе ничего не знали. «Мне кажется, что детдом продолжается – так и передают меня из рук в руки», – такую фразу обронил он однажды.

Почти все те, кто делал хотя бы шаг навстречу, уже не выпадали потом из поля его внимания. Но всегда так бывает, что кто-нибудь оказывается дороже и важнее остальных – это из разряда «сердцу не прикажешь». Близким другом и даже своего рода конфидентом в последние годы жизни Ларина стала Ирина Арская – искусствовед, научный сотрудник Государственного Русского музея в Петербурге. Их первая встреча произошла лишь в 2008 году, однако у нее имелась заочная предыстория.

В 1990 году я стала в музее хранителем фонда рисунка XX века, – рассказывает Ирина Игоревна. – А что такое принимать фонд? Ты стоишь, берешь папку за папкой, лист за листом, – а в фонде двадцать с чем-то тысяч единиц хранения, – и сверяешь инвентарный номер, сохранность и так далее. К букве «К» я уже довольно сильно потускнела – почему-то представляла себе это все более оптимистично. Дохожу до буквы «Л», и даже Михаил Ларионов меня разочаровал: я ожидала от его французского периода большего. А на следующей папке было написано «Ларин Ю. Н.», это имя мне ничего не говорило. Открываю крышку папки, вынимаю оттуда паспарту и говорю: «Ах!» Как солнцем озарилась комната, хотя работ было немного – может быть, десять. Думаю: вот оно, то искусство, которое мне стоит хранить. И я очень запомнила этот момент. Спустя годы, когда в Русском музее готовили альбом «Рисунок и акварель в России. XX век», я предложила для него в числе прочих художников и Юрия Николаевича. Была воспроизведена его акварель, я написала аннотацию. И вдруг через несколько месяцев раздается звонок в отделе, и человек с очень молодым голосом просит к телефону Арскую. Это был Юрий Николаевич Ларин, который почти мальчишеским голосом минут пятнадцать выражал мне свои восторги. Разобрал мою аннотацию по фразам. И сказал, что просто мечтает со мной познакомиться. Вскоре я приехала в Москву и впервые попала к ним с Ольгой Арсеньевной домой. А в какой-то следующий приезд я просто жила в его мастерской, в Новых Черемушках. Жила среди его холстов, пересмотрела буквально все, и мое восхищение выросло безмерно. Такой степени внутренней свободы я не встречала ни у кого из художников.