Сидуры ценили творчество Ларина: Галина писала о нем тексты, а ее муж способствовал их публикации. Он к тому же покупал у Ларина работы для государственной коллекции – и для личного собрания тоже. Некоторые произведения были ему подарены автором. Появился у Ларина и живописный портрет нового друга.

Юрий Николаевич относился к нему несколько по-отцовски, – констатирует Максакова, – и Миша, в свою очередь, отчасти перенес на него образ отца.

Юрий Николаевич относился к нему несколько по-отцовски, – констатирует Максакова, – и Миша, в свою очередь, отчасти перенес на него образ отца.

А затем последовала цепь трагических событий. У Галины Сидур диагностировали рак.

Миша бросил на это все силы и четыре года при ее плохом диагнозе все-таки ее удерживал, – вспоминает Ольга Арсеньевна. – А через полгода после ее смерти Миша пришел ко мне и сказал: «Похоже, у меня та же самая болезнь, что и у Гали». Пользуясь своими связями, и моими в том числе, он лег в тот же гематологический центр, где лежала она, – и даже в ту же палату. Там выяснилось, что у него совершенно другой диагноз, но ничем не лучше. Где-то месяца через полтора он умер.

Миша бросил на это все силы и четыре года при ее плохом диагнозе все-таки ее удерживал, – вспоминает Ольга Арсеньевна. – А через полгода после ее смерти Миша пришел ко мне и сказал: «Похоже, у меня та же самая болезнь, что и у Гали». Пользуясь своими связями, и моими в том числе, он лег в тот же гематологический центр, где лежала она, – и даже в ту же палату. Там выяснилось, что у него совершенно другой диагноз, но ничем не лучше. Где-то месяца через полтора он умер.

Это произошло в 2010 году. Музей, который Михаил Сидур когда-то сумел пробить через инстанции и которому отдал всю свою деятельную энергию, вскоре поменял административное подчинение, пару лет находился на реконструкции, потом поменял подчинение еще раз – с 2018‐го он числится филиалом Московского музея современного искусства. И хотя фигура главного героя, скульптора Вадима Абрамовича Сидура, остается ключевой для этой институции, однако нельзя сказать, чтобы здесь поддерживался какой-то особый пиетет в отношении его сына, основателя и первого директора музея. Казенными регламентами такое обычно не предусматривается.

Начиная с 1990‐х, значительная часть новых знакомств Ларина – далеко не всегда, разумеется, приводивших к горячей дружбе, но обычно окрашенных взаимными симпатиями, – относилась как раз к выставочным обстоятельствам. Он очень стремился к тому, чтобы время от времени показывать на публике свои работы, но никакими деловыми узами, как мы знаем, не был связан с частными художественными галереями. Иначе говоря, никто целенаправленно, хотя бы со среднесрочной перспективой, не занимался продвижением его творчества, и едва ли не единственный способ «выйти на зрителя» заключался в том, чтобы достичь договоренности с какой-нибудь некоммерческой площадкой – желательно все же «раскрученной», популярной, пусть даже в узком кругу.