В 1990 году я стала в музее хранителем фонда рисунка XX века, – рассказывает Ирина Игоревна. – А что такое принимать фонд? Ты стоишь, берешь папку за папкой, лист за листом, – а в фонде двадцать с чем-то тысяч единиц хранения, – и сверяешь инвентарный номер, сохранность и так далее. К букве «К» я уже довольно сильно потускнела – почему-то представляла себе это все более оптимистично. Дохожу до буквы «Л», и даже Михаил Ларионов меня разочаровал: я ожидала от его французского периода большего. А на следующей папке было написано «Ларин Ю. Н.», это имя мне ничего не говорило. Открываю крышку папки, вынимаю оттуда паспарту и говорю: «Ах!» Как солнцем озарилась комната, хотя работ было немного – может быть, десять. Думаю: вот оно, то искусство, которое мне стоит хранить. И я очень запомнила этот момент.

Спустя годы, когда в Русском музее готовили альбом «Рисунок и акварель в России. XX век», я предложила для него в числе прочих художников и Юрия Николаевича. Была воспроизведена его акварель, я написала аннотацию. И вдруг через несколько месяцев раздается звонок в отделе, и человек с очень молодым голосом просит к телефону Арскую. Это был Юрий Николаевич Ларин, который почти мальчишеским голосом минут пятнадцать выражал мне свои восторги. Разобрал мою аннотацию по фразам. И сказал, что просто мечтает со мной познакомиться. Вскоре я приехала в Москву и впервые попала к ним с Ольгой Арсеньевной домой. А в какой-то следующий приезд я просто жила в его мастерской, в Новых Черемушках. Жила среди его холстов, пересмотрела буквально все, и мое восхищение выросло безмерно. Такой степени внутренней свободы я не встречала ни у кого из художников.

Их встречи происходили не так уж часто, но общение тет-а-тет в немалой степени заменяла переписка – электронная, сообразно эпохе.

Он стал писать мне интереснейшие письма, исполненные юмора – с воспоминаниями, рассуждениями об искусстве, – вспоминает Ирина Арская. – До его смерти мы переписывались в режиме примерно одно письмо в два дня, и каждые два-три дня – еще контрольный звонок. По телефону он мог говорить долго, и явно тратил немалые деньги на междугородние разговоры. Так он стал лично для меня очень дорогим человеком. Набирала на компьютере все эти письма Ольга Арсеньевна – под его диктовку. Вероятно, он нашел во мне человека, которому можно многое рассказывать, а мне это было безумно интересно.

Он стал писать мне интереснейшие письма, исполненные юмора – с воспоминаниями, рассуждениями об искусстве, – вспоминает Ирина Арская. – До его смерти мы переписывались в режиме примерно одно письмо в два дня, и каждые два-три дня – еще контрольный звонок. По телефону он мог говорить долго, и явно тратил немалые деньги на междугородние разговоры. Так он стал лично для меня очень дорогим человеком. Набирала на компьютере все эти письма Ольга Арсеньевна – под его диктовку. Вероятно, он нашел во мне человека, которому можно многое рассказывать, а мне это было безумно интересно.