Что касается того, кто должен быть этим наблюдателем, то очевидной кандидатурой становится верховный судья. В конце концов, хотя недавняя история может заставить нас забыть об этом, именно на него возложена конституционная ответственность за поддержание принципа верховенства закона и защиту независимости судебной власти.

С тех пор как в 2007 году эта должность была объединена с должностью государственного секретаря по делам юстиции, противоречия между политической лояльностью и экономической бережливостью, ожидаемые от министра юстиции, и бесстрашная независимость верховного судьи, на которого возложена обязанность обеспечивать надлежащее финансирование судов, обычно приводили к тому, что жестокий мистер Хайд министра юстиции побеждал кроткого доктора Джекила Верховного судьи[135]. Этот пост переходил от одного кандидата с одной степенью компетентности и добросовестности к другому, и некоторые из них, как мы видели на страницах этой книги, существенно нарушали свои конституционные обязанности. Это объединение потерпело крах. Необходимо снова разделить эти роли. Переделать Верховного судью в беспартийного защитника правовой системы, не заинтересованного в стремлении к высшим политическим должностям: сторожевого пса, который лает, вместо декоративной собачки, виляющей хвостиком. Это может быть судья в отставке или ученый в области права, который рассматривает эту роль как вершину карьеры, а не как политическую ступеньку; человек, готовый сражаться без страха или предпочтения за защиту принципа верховенства закона и готовый, если возникнет необходимость, поставить правительство на колени в защиту принципов, которые нас объединяют.

Ведь именно в этих общих принципах заключено не только сердце нашей демократии, но и наша человечность. В условиях поляризованной глобальной политики я беспокоюсь, что мы забываем об этом. Что когда мы позволяем вводить себя в заблуждение по поводу того, почему и как наша система была построена именно такой, какая она есть, мы в итоге начинаем верить, что в наших интересах способствовать лишению нас не только законных прав, но и тех уз, которые связывают нас вместе, которые делают нас людьми.

И меня беспокоит то, насколько часто это отражается в нашем национальном дискурсе. Как быстро мы возвращаемся к искусственному обособлению отдельных групп, призывая лишить прав тех, кого мы не одобряем, будучи убеждены лукавым шепотом на ухо, что эта ситуация на нас не распространяется. Насколько быстро мы начинаем выступать за более суровое наказание нашим провинившимся соседям, наивно полагая, что ни мы, ни кто-либо другой из тех, кто нам дорог, никогда не оступится.