—      Отчего вы так тихо вели вторую линию во время атаки? Я посылал вам приказание прибавить скоку, а вы все продолжали тихо двигаться!

Василий Денисович, известный в обществе хладнокровием и самообладанием, не замешкавшись, сказал:

—      Оттого, что я не видел в том нужды, ваше сиятельство!

—      А почему так?

—      Потому что успех первой линии этого не требовал: она гнала неприятеля. Вторая линия нужна была только для смены первой, когда та устанет от погони. Вот почему я берег силу лошадей, которым надлежало впоследствии заменить выбившихся из сил.

—      А если бы неприятель ободрился и опрокинул бы первую линию?

—      Этого не могло быть: ваше сиятельство находились с нею!

Суворов улыбнулся и замолчал. Известно, что он морщился и мигом поворачивался спиной в ответ на самую утонченную лесть и похвалу, исключая только ту, посредством которой разглашалась и укоренялась в общем мнении его непобедимость. Эту похвалу он любил, и любил страстно, не из тщеславия, а как нравственную подмогу и, так сказать, заблаговременную подготовку непобедимости.

Пробыв около часа после обеда весьма разговорчивым, веселым и уже без малейших странностей, генерал-аншеф отправился в коляске в лагерь и там отдал следующий приказ: «Первый полк отличный; второй полк хорош; про третий ничего не скажу; четвертый никуда не годится». Первый номер принадлежал Полтавскому легкоконному полку.

По отдании приказа Суворов немедленно сел на перекладную тележку и поскакал к себе в Херсон.

3

В Херсоне Суворов оставался верен своим привычкам. Жизнерадостный, простецкий и по-мальчишески озорной, он был на редкость цельной натурой. Все резкие выходки, проявления неудовольствия, зависти, неприязни были лишь узорами на поверхности его доброго и отзывчивого характера.

Вставал Суворов, как всегда, очень рано. Камердинеру Прохору приказано было тагцить генерала за ногу, коли тот поленится. После этого бегал он по комнатам или по саду неодетый, заучивая по тетрадке финские, турецкие и татарские слова и фразы. Затем умывался, обливался водой, пил чай, после которого следовало пение духовных кантов по нотам. Воротившись с развода, он принимался за дела и чтение газет. Перед обедом непременно выпивал рюмку тминной водки и закусывал редькой. Не любил есть один. Фрукты и лакомства не уважал, вина пил немного, в торжественные дни угощал шампанским. В Великий пост в его комнате почти ежедневно отправлялась церковная служба, причем генерал-аншеф исполнял обязанности дьячка. Спал на сене, с двумя пуховыми подушками под головой, укрывался простыней, а когда холодно — синим форменным плащом. Не носил ни фуфаек, ни перчаток; в комнатах своих обожал почти банную теплынь; парился в страшном жару и окачивался ледяной водой. Любил животных, хотя дома их не держал. Иногда при встрече с собакой лаял, а с кошкой — мяукал.