Он питал пристрастие к стародавним обычаям.

На праздники велел он ставить близ своего дома разного рода качели, целовался со всеми в церкви, после чего офицеры и чиновники приглашались к нему разговеться. Вскоре гости разъезжались, а генерал- аншеф ложился соснуть. В десять утра в полном мундире являлся он под качели, где уже толпился народ. Тут были полковые музыканты и песенники. Суворов обходил качели и, покачавшись с чиновницами и купчихами, звал их с мужьями на чай к вечеру.

Близ самого Херсона, при протоке, называемой Кошевой, раскинулась большая и тенистая роща, куда в летнее время съезжались знать и простой люд. Суворов приказал исправить обветшавший вокал, построенный еще Потемкиным, наделать в роще аллей, дорожек и посыпать их песком. Каждое воскресенье и в праздничные дни собирались туда полковые и морские музыканты, жители стекались в рощу, и каждый с нетерпением ожидал приезда Суворова.

Лишь он являлся, крики «ура» оглашали воздух. Музыканты начинали играть. Обходя аллеи, генерал-аншеф со всеми здоровался. Вечером устраивались танцы и хороводы, которые Суворов водил не с девицами, а с офицерами. Зимой на дому у командующего затевались вечеринки с танцами, фантами и другими святочными играми, в которых он с живостью участвовал, отдавая особенное предпочтение игре, называемой «Жив-жив курилка». Он давно уже не терпел зеркал и лишь по настоянию дам разрешил повесить одно небольшое в отдаленной комнате.

Ему очень не нравилась мода на все французское. При нем никто не смел говорить без нужды между собой по-французски. Сам генерал-аншеф обращался к этому языку лишь в разговоре с иностранцами, не знавшими русского, и всегда советовал им поскорее его выучить.

Однажды на празднестве, отозвавши к себе комендантского сына, воспитанного и образованного на парижский манер, Суворов взял его за руку со словами:

—      Молодой человек! Помилуй Бог! Мы с тобою будем танцевать. Музыканты! Казачка!

Франт русских танцев не знал и начал выделывать ногами удивительные штуки. Всякий раз, как он подплясывал к генералу, тот лишь притопывал правой ногою и поворачивался кругом. Когда же пришла очередь плясать Суворову, он пояснил:

—      Я стар, не могу. А вот тебе пара! — И подвел молодца к некой щеголихе, известной пристрастием к заграничной моде и кокетливой ветреностью. Молодой человек понял мораль и перестал с той поры вести себя херсонским парижанином.

Роль наставника, по-видимому, очень нравилась Суворову, и он не раз письменно и устно поучал родственников, друзей, знакомых. В марте 1793 года получил он письмо от славного венгерца барона Карачая, сообщившего, что его маленький Александр учится прилежно, целует руки своего крестного отца и поручает себя его милости. Генерал-аншеф обратился к всесильному Платову Зубову с просьбой о зачислении крестника в один из полков и о пожаловании ему патента. Просьба его была уважена, и Александр Карачай получил чин поручика. Суворов отправил патент отцу и приложил при этом чрезвычайно интересное наставление маленькому Александру как будущему военному человеку: