Несмотря на свое положение во главе стола Ксения довольно некстати громко прошептала на ухо сидевшему рядом Петруше, как мол это славно, что бабушка постится. Петруша одобрительно ухмыльнулся: теперь можно класть локти на стол и накладывать себе полную тарелку.

Но Ксения, судя по всему, осталась в одиночестве со своим пониманием уютного застолья. Припухшие веки Евдоксии говорили о том, что она пролила немало слез; это отнюдь не украшало ее личико, отчего, видимо, и Святослав упорно смотрел в сторону. По-детски стесняясь своего вида, Евдоксия не решалась дать выход медленно нараставшему в пей жизнелюбию. У Хедвиг, ставшей с недавних пор слишком разговорчивой, усилился акцент, который выдавал в ней прибалтийскую немку, даже когда она говорила по-русски. А Святослав, обычно безошибочно спасавший положение в подобных затруднительных случаях, на сей раз оказался совершенно беспомощен.

Только бабушка, как всегда, невидимо присутствовала за столом; и поэтому я понимала Евдоксию, хотя меня интересовало другое! Но не только подслушивать хотелось мне у этой двери, которая была так близко, которая почти примыкала к столовой, — нет, мне хотелось ворваться туда, схватить старуху за руку и встряхнуть: «Что такое ты знаешь, о чем мечтаешь, о чем лжешь или молишься…»

Вечером

Вечером

Писать я больше не могла и с тяжелым сердцем вышла погулять. Когда я возвращалась, вечер уже наступил. Я приближалась в сумерках к дому со стороны парка, и мне показалось, что я слышу голос Виталия: он с кем-то разговаривал.

На скамейке у задней стены сидел его собеседник. Блестел огонек сигареты. Когда я подошла ближе, огонек переместился в сторону. По жесту я узнала Святослава.

Мне невольно пришлось быть свидетельницей его супружеской размолвки в павильончике, и потому я не собиралась задерживаться. Но то, как он поднялся и попросил меня ненадолго остаться, как бы связывая свою просьбу с происшествием в парке, заставило меня изменить решение.

Святослав тут же заговорил о Евдоксии. Не без юмора, очень мило и по-доброму он упомянул о том, как раньше времени обрадовался, видя, что с годами постепенно ослабевает почти суеверное благоговение Евдоксии перед матерью. Он не ожидал, что для такого создания, как Евдоксия, гораздо более прочными окажутся другие узы — сострадание к бабушке, детская доброта. «Сколько бы ни взрослела Евдоксия, душевная отзывчивость всегда будет заглушать в ней другие чувства, как плевелы заглушают пшеницу», — сказал он с мягкой улыбкой.

В этот момент я заметила Виталия; из темноты он протянул мне руку для приветствия. И теперь я хочу попытаться точно, по возможности дословно передать весь разговор; быть может, это поможет мне прояснить существо дела.