Я села со своими бумагами в столовой, чтобы воочию наблюдать за красочным детским праздником. Настоящая картинка летней Родинки, необходимо запечатлеть ее, прежде чем я завершу мои заметки. Из-за Евдоксии я осталась здесь дольше, чем предполагала первоначально, мне хотелось лучше узнать ее; но мои мысли уже столь неудержимо рвутся домой, что очень скоро за ними должны последовать и ноги.

Лишь одному человеку я все еще ничего не говорила о своем отъезде — бабушке. Я знаю, она не хочет, чтобы я уезжала, а ведь она вполне способна расстроить то, что ей не по душе. Или же я боюсь ее, потому что слишком много времени провела в краю ее суеверий?

Когда я шла сюда через залу, бабушка сидела над своим grande patience, разглядывая карты, как полководец осматривает поле битвы, с видом уже не вполне торжествующего Наполеона. Как уже нередко случалось, я невольно посмотрела на ее пальцы, в которых, на мой взгляд, было что-то своеобычно чувственное. На ее маленьких полных руках не было перстней, «по причине нарастающей тучности» пришлось снять и обручальное кольцо — оно затрудняло ток крови. Свои ухоженные, хотя и отнюдь не аристократической формы ногти она отращивает очень длинными, и когда она берет и сгребает карты, то непременно возникает шорох. Я при этом думаю: беззастенчивые руки, им ведом разбой… Прости меня. Господи!

Святослав смиренно замечает о grande patience, в конце концов, должна же бабушка что-то делать, выбравшись в полдень из-под своего балдахина. Ибо князь по-прежнему считает нелепой выдумкой, будто бы обширным домашним хозяйством управляют из-под зеленого шелкового балдахина.

Бабушка

Бабушка

Разразились сильные грозы. Но духота осталась и сушь тоже. У самой границы сада порывистый ветер вздымает густые пыльные облака. И только в глубине парка, у моего любимого павильончика деревья стоят неподвижно, будто и ветер им нипочем.

Бабушка снова молится! Но пока что не в «официальной» молельне. Мы узнали об этом довольно оригинальным образом.

Ко мне в павильончик заглянула Евдоксия. Против обыкновения она была тише воды, ниже травы. Она даже покраснела, увидев Святослава, следовавшего за ней через парк.

Качая головой, он поднялся к нам по ветхим ступенькам.

— Так ваг она где!.. Ну и женушка у меня! — говорил он на ходу. — Вы просто не поверите, Марго! Она уже не девочка, а взрослая женщина… Что из того, что ты убежала, Евдоксия, я видел, как ты подслушивала у двери. Уже второй раз — первый раз я, естественно, подумал, что ошибся. Разве тебя приставили шпионить за ней? И вообще: неужели тебе не стыдно вот так ходить за матерью до самых дверей, которые она закрывает перед самым твоим носом? Ты не видишь, что она не хочет пускать тебя к себе? Скажи, Бога ради, куда девалась твоя гордость?