— Не совсем, мне кажется.

Скрестив на груди руки, Святослав стоял у небольшого изгиба перил, совсем близко от Евдоксии, но с таким видом, будто их разделяли моря и горы.

Евдоксия бесшумно подошла к нему в своих мягких стоптанных домашних туфлях:

— Совсем, Святослав, совсем! — сказала она с бесконечной нежностью в голосе и вдруг задорно взглянула на него такими сияющими, еще мокрыми от слез глазами, что осветилось все ее личико — за исключением темных упрямцев: низкой и мрачной линии бровей. — Почему же не совсем?! Когда мама не хотела выдавать меня, он настоял на этом… И я же все делаю ради твоих родных — принуждаю себя, затягиваюсь в корсет, если нельзя иначе… даже выхожу с тобой в свет, завожу туалеты. Почему же не «совсем»? Разве я не слушаюсь тебя во всем этом? Сам Виталий строго наказал мне слушаться мужа… Верные жены следуют за своими мужьями даже в Сибирь! — закончила она, готовая с восторгом последовать за мужем куда угодно.

Ее слова рассмешили его. Она испуганно умолкла.

— Весьма обязан!.. Теперь мне все ясно! — И не успела она опомниться, как Святослав вышел из павильончика.

— Святослав, я же люблю тебя! — громко крикнула она, далеко перегнувшись через перила. Бежать за ним она не решилась. — Святослав, я люблю тебя! — Она в отчаянии повернулась ко мне. — Весь парк это слышит и понимает. Не слышит только он!

Мне тоже надо было уходить. Я пошла вслед за ним, в том же направлении — к дому, словно боясь, что земля проглотит его, если я этому не помешаю.

Моросил мелкий дождь.

Когда я, пряча свои записки от дождевых капель, подошла к дому, то увидела стоявшую в проеме дверей Татьяну. Просто удивительно, сколько времени она может простоять в дверях, сперва направляясь куда-нибудь, а потом застыв в таком положении.

Она показала пальцем на березовую аллею.

— Он идет, сам не зная куда! — сказала она, имея в виду Святослава, скрывшегося за деревьями. — Да еще под дождем! Ах, Марго, ты тоже бежишь? Все куда-то бегут. Ну и денек! Кто разбегается, а кто запирается! Виталия никогда не бывает дома… мальчики в расстроенных чувствах… что тут прикажешь делать? — беспомощно спросила она и скрестила на животе свои сильные, белые материнские руки. На ней была красная домашняя блуза в белый горошек. Мясистый подбородок на ее цветущем лице в черной рамке гладко причесанных волос малодушно отвис.

Со стоявшего совсем рядом кресла-качалки донесся смех Ксении. Я хотела прошмыгнуть мимо, но она схватила меня за платье и не отпускала. Хочешь не хочешь, а пришлось подсесть к ней. Татьяна продолжала жаловаться: