Евдоксия понятия не имела, куда она девалась.

— Что плохого в том, что я подслушиваю? — воскликнула она с виноватым видом. — Мне не остается ничего другого. Скоро я уезжаю, и ничего не буду знать о маме! А пока она рядом — даже тогда, когда других рядом нет, другие спят — она бодрствует, не смыкая глаз, бродит, бормочет что-то… ах, тебе ли знать об этом — ты же спишь! Ах, ты никогда не понимал маму!

Евдоксия уселась на перила и глубоко задумалась. Она еще не успела переодеться и была в утреннем халате из розового набивного ситца, более подходившем для батистовой комнаты. чем для парка, а на ногах вместо башмаков у нее были потертые домашние туфли.

— Не понимал? — возразил Святослав. — Да нет же! Только я считаю: раз она уединяется не в молельне, а в своем балдахине, не нужно ей навязываться!.. Видишь, по отношению к ней я веду себя в тысячу раз вежливее. Да и по поводу ее пристрастия к молитве я ни разу не позволил себе невежливых высказываний. — Он встал позади Евдоксии и ласково прикоснулся рукой к ее выгоревшим на солнце душистым кудрявым волосам на нежном затылке; чтобы ему было удобнее, она слегка наклонила голову. Но это не нарушило ее задумчивости, напротив.

— Невежливых высказываний! Ну и выраженьице! — воскликнула Евдоксия. — В следующий раз ты поставишь себе в заслугу, что по-рыцарски вел себя с Божьей Матерью! — Она все же повернула к нему голову, ловя его большую узкую руку, сказала: — Чем гладить меня, Святослав, ты бы лучше послушал! Я очень, очень прошу тебя: оставь меня здесь на пару недель… я потом догоню тебя… Одесса никуда не денется, не убежит от нас…

Он так резко выпрямился, что она запнулась.

— Я же просил тебя, Евдоксия: давай сначала поедем в Одессу, а потом сюда. Ты не захотела подождать. А теперь хочешь, чтобы я ехал один? Мои родные для тебя ничего не значат?.. Теперь твои просьбы ни к чему не приведут: ты поедешь со мной.

С этими словами Святослав собрался покинуть павильончик. Но не успел он сделать и шага — не мог же он взять и убежать, — как его настигли горячие детские слезы Евдоксии.

Он покорно остановился на верхней ступеньке и снова повернулся к ней. Видеть, как она плачет, и не утешить ее было выше его сил.

Начался дождь.

— Перестань! Да перестань же! — бормотал князь, усаживаясь на одну из шатких, слишком маленьких для него табуреток; неудобная поза только подчеркивала его полную беспомощность.

— Марго, помогите же мне вразумить ее! — попросил он.

Я, как могла, попыталась.

Он помогал мне тем, что время от времени целовал ее мягкие руки — смуглые, не совсем развившиеся детские руки, которые он так любил.