Со своей стороны и барон Ланген, усердно исполняя возложенную на него миссию, подавал Петру письменные мемориалы и делал энергичные словесные представления. В мемориале, поданном 2 августа, он напоминал царю об обязательстве, данном в Раве при свидании государей, и просил оказать королю Августу помощь войсками, артиллерией и припасами[798]. В донесении королю от 4 августа он сообщал, что, получив королевские приказания, он не преминул сделать царю соответствующее представление, которым король может быть доволен. Царь жаловался на злонамеренных людей, противодействующих заключению мира в Константинополе, в числе их и на польского посла, несмотря на то что ему известно о тайном союзе. Царь, не будучи в состоянии до заключения мира помочь открыто, готов оказать королю негласную помощь; он посылал в приказ справиться о количестве военных припасов, находящихся в Смоленске, и уверял, что отдаст треть всей наличности, о чем Ланген написал приехавшему в Смоленск капитану Шпикерту. Артиллерия и припасы из Смоленска будут отправлены под Ригу водой. Царь приказал также выдать деньги на отправку казаков, которых король нанимал на свою службу, и сверх того уплатил им за четыре месяца жалованье. Казаки также отправлены будут речными путями. Когда он, Ланген, читал царю выдержки из королевских писем, царь со слезами на глазах смотрел на небо и выражал сожаление, что еще не может открыто приложить руку к делу[799].

Такие же уверения Петр давал и Гейнсу в ответ на его просьбы о помощи. Оговорившись, что союзный договор не обязывает его оказывать помощь до заключения мира с турками, он сообщил Гейнсу о посылке под Ригу смоленской артиллерии и казаков, причем выражал сожаление по поводу медлительности турецких дипломатов. Однако он слово свое сдержит. «Я человек, — передает его слова Гейнс, — на слово которого можно положиться. Я не буду прибегать к многословию; но мои союзники увидят на деле, как я исполню обязательства и сделаю больше того, что я обязан». Повернувшись к Гейнсу, он прибавил: «Вы читали депеши, с которыми я отправил одного из вернейших моих людей к курфюрсту Бранденбургскому, и знаете о наступательном союзе, который я стараюсь заключить с этим курфюрстом; судите по этому о моих намерениях. Это делается не для препровождения времени. Только бы дал нам Бог добрых вестей! — закончил царь этот разговор. — Тогда союзники увидят, что они не обманываются»[800].

Прося русской помощи, Август II в то же время и боялся ее, вернее, боялся того направления, в котором она будет дана. Ему желательно было, чтобы Петр послал свои войска к границам Финляндии, взял бы крепости Нотебург и Ниеншанц и, овладев, таким образом, всем течением Невы, загородил бы дорогу шведам через Финляндию и тем воспрепятствовал движению шведских войск на выручку Риги. Движение же Петра к Нарве было для него весьма нежелательным. Припомним, что такое движение предусматривал и крайне его опасался Паткуль в своих первоначальных мемориалах, где он утверждал, что взятие Нарвы сделает Петра хозяином в Прибалтийском крае. Король Фридрих IV Датский сообщал Гейнсу, что Август II недоволен намерением царя двинуться на Нарву. О том же писал датскому послу и Паткуль в расчете на его воздействие на планы Петра. Паткуль говорил, что движение к Нарве может сделать все соглашение бесплодным, что он предпочел бы движение русских на Нотебург и Ниеншанц, и указывал, что гавань Ниеншанц лучше Нарвской гавани. Гейнс, однако, не решился делать Петру какие-либо представления в этом смысле. При упомянутом уже выше свидании с Головиным 4 июня в Преображенском, когда он застал Головина за составлением проекта союзного договора с курфюрстом, он осторожно навел разговор на движение русских войск и спросил Головина, оговорившись, что делает это от себя, частным образом, куда предположено движение русских. Головин откровенно ответил, что войска, вероятно, двинутся и к Нарве и к Финляндии. Попросив позволения сделать по этому поводу несколько замечаний, опять с оговоркой, что делает их неофициально, Гейнс высказал, что движением к Нарве будут недовольны в Польше. Между королем Августом и польской республикой большие несогласия относительно войны со шведами, и король склоняет республику к войне только обещанием присоединить к Польше Ливонию и Эстляндию. Не лучше ли напасть на Нотебург и Ниеншанц, чтоб сразу отрезать путь шведским вспомогательным войскам с этой стороны? Головин ответил, что царь достаточно силен, чтобы напасть на все три пункта одновременно. Гейнс поспешил замять разговор, сославшись на свою незаинтересованность в этом деле, и писал в Копенгаген, что он не осмеливается противодействовать царю ни в том случае, если бы он напал сразу на три эти пункта, ни в том, если он устремится к Нарве[801].