Настаивая на словесном ведении дела, посланники считали возможным записывать статьи каждой стороне только у себя «в домех или в канцеляриях»[1072], а турки желали составлять запись при переговорах на самих конференциях, по мере того как статьи будут приниматься. Посланники боялись таких записей на конференциях потому, что такая запись, хотя бы и черновая, хотя бы и с возможностью дальнейших изменений, «прибавок и убавок», что гарантировали турки, но составляемая в присутствии обеих договаривающихся сторон, все же казалась им «крепостью», которая закрепит изложенные в ней условия и будет, раз она написана, для посланников обязательной. Маврокордато предлагал «в написании статей положиться на него», т. е. доверять ему, и убеждал посланников, что «те статьи, хотя и написаны будут вчерне, силы никакой имети не будут и даны будут на рассуждение их, посланников, такж и их, думных людей, для убавки и прибавки со обоих сторон и для общего согласия»[1073].

Но посланники все же относились к предложению недоверчиво. Вот почему они и восклицали, что «того нигде не ведется, чтобы, не договорясь и не постановя всех статей на мере, да писати одну статью. Да и то еще на конференции в съезжей и разговорной палате!»[1074]. При составлении записей на конференциях они боялись со стороны турок «великой хитрости и обману», о чем и заявили уполномоченным[1075].

7 апреля посылавшийся к Маврокордато переводчик Лаврецкий передал посланникам совет Маврокордато, чтобы к написанию статей были «посклоннее», имея в виду, что по написании статей начерно можно еще их обсуждать и при обсуждении делать поправки, чтоб такие предложения о поправках делали «любовно и приятно, а не жестокостью сердечною», потому что, как выразился при этом Маврокордато, «любовью дело имеет свой лутчей поступок, а в пристойных местах предложение ласковое всегда место имеет и у противников своих». Посланники, как замечает «Статейный список» (единственный раз только в этом случае записывая разговор между самими посланниками у них дома), «тот его, Александров, вышеписанной совет и разговор его с переводчиком и прежней их общей разговор толковали и рассуждали и усмотрили в том разговоре и в совете злохитрой и прелукавой их, турской, поступок…». Турки стараются склонить посланников к тому, чтобы писать с ними черновые мирные статьи в разговорной палате «по статье и по две и по три на разговоре», чтоб чем-нибудь их, посланников, «на письме обмануть и уловить». Заявлениям турок о возможности дальнейших поправок верить нельзя, они будут стоять на том, что записано, и посланников уличать, что они, написав в статьях, потом от слов своих отказываются. «Однакож они, посланники, — заключает „Статейный список“, протоколируя состоявшееся на совещании посланников решение, — прося у Господа Бога милости, а у Пресвятые Богородицы помощи и заступления, хотя и видя в том их, турское, такое лукавство, к мирным договорам приступали желательно и статьи черные усоветовали меж себя писать с ними со осторожностью и в разговорной палате»[1076]. Следовательно, посланники согласились допустить записывание статей на конференциях, как предлагали турки, и это вошло в практику при дальнейших переговорах[1077]. Но в общем выработка текста договора происходила предложенным посланниками методом по первоначально представленному ими на III конференции проекту. На общих конференциях, кончая XXI, договорились о статьях, касавшихся важнейших предметов: Азова и днепровских городков, и «эти статьи были постановлены на мере», т. е. по ним состоялось соглашение. Затем на двух разговорах с Александром Маврокордато, 29 апреля и 2 мая, договорились об остальных статьях, кроме двух: о «крымской даче» и о торговле по Черному морю. Теперь предстояло предварительный текст в письменной форме подвергнуть редакционной обработке. Этой обработкой посольство и было занято весь май и первые числа июня, до XXII конференции, происходившей 12 июня. Переговоры относительно редакционных изменений в тексте договора с турецкой стороны поручены были Александру Маврокордато и велись между ним и посланниками через «пересылки» второстепенного дипломатического персонала, а также один раз на личном свидании посланников с ним на посольском дворе, куда он явился 22 мая и имел с посланниками третью беседу[1078].