Теперь наконец подписанная Пинкусом до войны страховка может нам здорово помочь. Мои родители берут с собой страховое письмо – Пинкус таскал его с собой всю войну, и вместе едут в Варшаву. Они хотят, чтобы я тоже поехал с ними, поэтому я присутствую при их разговоре с живущим в Швейцарии поляком, приехавшим в Варшаву разузнать условия создания представительства фирмы.

Директор будущей конторы выглядит крайне удивленным, когда Сара и Пинкус предъявляют ему старое страховое письмо – когда Сара ему звонила, он решил, что она собирается подписать новую страховку. Он досадливо сообщает, что ни он, ни его шефы в Швейцарии за старую страховку ответственности не несут. Сара начинает раскаляться и спрашивает, а кто же тогда эту ответственность несет. Да, собственно говоря, никто, разъясняет он, агентура в Варшаве была до войны самостоятельной дочерней компанией, она теперь ликвидирована. Пинкус спокойно спрашивает, какая разница между той страховкой и новой, что они предлагают теперь – теперь-то можно надеяться на «абсолютную надежность швейцарской страховки»? Директор в еще большем затруднении – как можно, страховка совершенно надежна, он указывает на пункт в предыдущем договоре о форс-мажоре – понятно, что война – это форс-мажор. Сара возражает, что, насколько ей известно, Швейцария не принимала участия в войне, но Пинкус понимает, что продолжать разговор бессмысленно, да и чиновник дает понять, что беседа окончена. Чтобы побыстрей от нас избавиться, он говорит, что сегодня же напишет в головную контору компании в Швейцарии, что он всего лишь представитель вновь организуемой дочерней фирмы.

Пинкус на удивление спокоен, несмотря на то, что деньги, на которые он так рассчитывал, оказались потерянными – мой отец истинный стоик. Сара, наоборот, рассержена и подавлена, может быть из-за того, что она чувствует себя обманутой. Я ничего не понимаю в экономике, мне трудно вести счет даже своим собственным деньгам, но мне до сих пор непонятно, каким образом заработанные Пинкусом тяжелым многолетним трудом и совершенно законно вложенные в швейцарскую страховую компанию деньги вдруг исчезли.

Всю войну он берег этот матерчатый пакет и не расставался с ним, и даже много лет после войны ни он, ни Сара не решались его выбросить. Только после смерти Сары в 1989 году в Торонто мы с Романом выбросили этот древний сверток. Это одно из воспоминаний о военном времени, которые ни он, ни я сохранять не хотим.

Когда я второй раз пришел на собрание еврейского студенческого клуба, там были только юноши. Не могу сказать, что было скучно, но явно чего-то не хватало – а чего именно, мы быстро поняли, когда в комнату буквально ворвались опоздавшие девочки – Хеленка и Нина. Я раньше их не встречал, но многие с ними уже знакомы, они веселы и оживлены, настроение сразу меняется. Я не знаю, что мне делать. Стою, прислонившись к кафельной печи и наблюдаю за происходящим.