Думаю, это несправедливо. Мы женаты уже сорок семь лет, я имею право восхищаться ею и говорить об этом. Что здесь странного? А Нина говорит, что это мальчишество.

Но в те годы она спокойно следит за моими выходками и ждет, пока я перебешусь. Это большая удача. Она решила все для себя – и верна своему выбору. А иногда я думаю, что Нина, возможно, и не обратила бы на меня внимания, если бы я не был таким, каким был тогда – и мне страшно от этой мысли. Мне хочется думать, что все произошедшее после нашей первой встречи на собрании студенческого клуба осенью 1945 года и до того, как я сделал ей предложение 1 октября 1948 года – все это было только подготовкой, прелюдией к тому, как сложится наша совместная судьба. Когда я сейчас думаю об этом времени, то представляю себя самого как расстроенную скрипку, которую Нина взяла в свои мягкие, теплые руки, настроила и играла на ней всю нашу жизнь, добиваясь самого лучшего звучания, на которое только способен этот сомнительных качеств инструмент.

Во время моего очередного приезда домой мы с Пинкусом идем к доктору Новаку. Новак – польский еврей, он работает врачом в Стокгольме. Он приехал, чтобы купить кое-что из живописи, которая в Польше стоит довольно дешево, и, пользуясь случаем, заказал Пинкусу два костюма и зимнее пальто. Я смотрю на полотна старых польских художников, которые Новак уже купил или собирается купить, но мне гораздо интереснее его рассказы о Швеции – организованная, порядочная страна, достойные и надежные люди. Я спрашиваю его, правда ли, что шведы, как нам рассказывали в школе, не закрывают входные двери и оставляют на улице незапертые велосипеды.

Когда мы идем домой, Пинкус говорит мне, что Швеция – замечательная страна и добавляет, что именно в Швеции вручают Нобелевские премии. Нобелевская премия для Пинкуса – высшее отличие, которое только может получить человек.

Мне никогда не удастся даже приблизиться к тому, чтобы думать о получении Нобелевской премии. И все равно жаль, что Пинкус не дожил до того, что его сын в течение двадцати пяти лет был среди тех, кто определял достойных кандидатов на Нобелевскую премию по разделу физиологии и медицины. Я думаю, это бы его порадовало. Мы с Ниной каждый год отмечаем даты смерти Пинкуса, Сары и безвременной гибели Нининых родителей – накануне вечером мы зажигаем свечу, она горит ровно сутки – двадцать четыре часа. В эти часы я пытаюсь рассказать Пинкусу, что Нобелевскую премию мне получить не удалось, но зато мне доверили определять достойных этой высокой награды.