«Я был красивым ребенком, эсэсовец-гомосексуалист изнасиловал меня. Из меня текла кровь. Я страдал от страшной боли, кричал и кричал, и чем сильнее кричал, тем нацист получал большее наслаждение».

К. Цетник смолк и заплакал. И она плакала вместе с ним. «Я переходил от одного эсэсовца к другому за деньги, которые они платили первому, кто затащил меня в постель». Он продолжал плакать: «Все время я ищу человека, который бы меня пожалел, который бы понял меня. Не нашел. И жена меня не понимает».

Участие Наоми позволило ему рассказать о своем свидетельстве на процессе Адольфа Эйхмана. «Это был первый раз, когда я вышел из дома. Необходимость рассказать миру, что произошло со мной, ребенком, дала мне силы поехать в Иерусалим».

На процессе Эйхмана он потерял сознание.

«Я должен был рассказать это тому, кто мне поверит. Прочитав «Саула и Иоанну», я понял, что встретил настоящую писательницу, и почувствовал, что я выздоравливаю».

Она хотела ему сказать, что она – плоть от его плоти, но язык не поворачивался, только слезы лились и лились по ее щекам. Разговор, который продолжался до заката, был неожиданно прерван появлением нарядной большегрудой женщины. Это была его жена. Она пришла забрать мужа. Писатели расстались друзьями. Следующая их встреча состоялась в кафе на улице Дизенгоф. Всю дорогу в кибуц она не могла успокоиться. Долгие ночи она боялась сомкнуть глаза под влиянием рассказов К. Цетника. И каждую ночь заглядывал в окна ужас, окатывающий ее холодным потом. В мыслях ее было: ты, девочка, бывшая свидетельницей огненных клешней Дьявола на земле. К. Цетник, сумевший рассказать о страхе и ужасах Аушвица, потерпел неудачу в своей последней книге, не связанной с темой Катастрофы. Слабость его, как писателя – в простоте письма.

«Я знал, что могу писать о том, что со мной было в прошлом, но не способен к сочинению художественной литературы»

Он очень переживал свою неудачу. Все, что он хотел рассказать о Катастрофе, – рассказал. Жена давила на него, чтобы он попробовал писать на другую тему, чтобы освободиться от наваждения Катастрофы.

Горы Гильбоа сожжены пламенем солнца. Засушливый пейзаж лишен всякой надежды. Израиль пребывает в глубокой депрессии. Здоровье подводит его. Наоми замкнулась в своей горести, зная, что атаки со стороны левого крыла в кибуце подобны впрыскиванию яда в кровь Израиля. 18.08.67 он записывает в своем дневнике:

Встретился с Гилатом, Эзрой и Полче. Все вроде настроены дружески. Но я чувствую зависть ко мне, к моим условиям, к моим возможностям, к Наоми, к Дити. Нельзя им рассказывать что-то важное, только – мелочи, не вызывающие зависти. Дело в равенстве и зависти. Как от этого защититься, что делать, если ты получил более хорошие условия по праву более выдающихся качеств – твоих, твоей жены, и дочери, и каких-то косвенных обстоятельств?