«Жесты его становятся то мягкими, то неистовыми. Он перемещается от одного чудовища к другому, совершая гибкие и пугающие прыжки, скользит среди пресмыкающейся толпы. Он то зачаровывает их каббалистическими позами, то угрожает. Они пытаются сбросить его на землю, но он ускользает. Он склоняется, когда они прыгают, и взлетает в воздух, когда они наклоняются. По его приказу усики тропических растений обвивают и связывают их, а аромат цветов одурманивает».

«Восточный костюм с короткими рукавами и юбкой из желтого муара, отделанный набивным ситцем в темно-лиловых, синих и белых тонах и белым атласом; с зелеными бархатными лентами, усыпанными зелеными камнями, с вышивкой в зеленых, синих, желтых, черных и золотых тонах; розовые и белые камни оторачивают подол юбки. Желтые шерстяные панталоны с вышитым белым бордюром. Головной убор из золотого газа на проволочной основе с жемчужинами и вышитой розой. Улыбаясь, он показывает Богине, что сделал; она срывает стебель лотоса и протягивает ему, чтобы играть на нем, как на флейте. Следует танец божественного очарования. Соло на флейте приводит самого Бога в состояние небесного опьянения. В конце он торжественно восседает среди прирученных покорных чудовищ».

Огни! Огни! Суета. Выход растревоженных жрецов. При виде чуда они падают ниц. Богиня приказывает жрецам освободить Девушку. Испуганные, они подчиняются. «Ощущение буддийского блаженства наполняет сцену». Любящие воссоединяются. Молодой человек срывает с себя белые ритуальные одеяния. Девушка рассказывает о своих тяжелых испытаниях и танцует от радости. По знаку Богини появляется широкая золотая лестница, поднимающаяся в небесную голубизну, она встает в середину лотоса, благословляя юную пару, а Синий бог поднимается в небеса.

«Синий бог» не получил шумного одобрения, в отличие от других балетов Дягилева, хотя Брюссель в своей статье в «Фигаро» не нашел у него недостатков. Он пишет о том, что композитор, поклонник Моцарта, «старается писать со все возрастающей простотой». Работа художника представляет собой «вершину декоративного искусства». Постановка Фокина так же хороша, как и «Жар-птица», а то, как он поставил сцену укрощения Богом чудовищ (тема, к которой так часто и безуспешно обращались в прошлом), «на этот раз обернулась триумфом оригинальности, изобретательности и пластической красоты». Он хвалил Нижинскую в роли опьяненной баядерки, восхищался достоинствами Нелидовой (отметив ее парижский дебют); воспевал разнообразные дарования Карсавиной, заявив, что в ее искусстве выражена утонченная душа, и счел, что Нижинский никогда не был так великолепен, как в этой роли, достойной его таланта.