Зрители во время представления сидели молча, но в конце раздался ужасный шум, состоявший из свиста и аплодисментов. И было невозможно понять, что преобладает — одобрительные или оскорбительные возгласы. В прошлом случалось, что некоторые балеты русской труппы принимали более холодно, чем другие. Мы знаем, что дамы уходили во время первого представления «Князя Игоря» в Лондоне, но еще ни один балет не был освистан. Дягилев был «явно раздражен». Он поднялся на сцену. Нижинский не сомневался, что его постановка провалилась. Затем они услышали, как основная масса приверженцев сгруппировалась и стала кричать «бис». (Можно предположить, что это были преданная Валентина Гросс и ее друзья.) Отчасти для того, чтобы упрочить победу, а также, по-видимому, для того, чтобы дать возможность Нижинскому почувствовать себя счастливым и убедить его в том, что на его долю приходится больше благосклонных откликов, чем неодобрения, Дягилев отдал распоряжение, чтобы двенадцатиминутный балет повторили.

Париж, конечно, был уже хорошо знаком с музыкой «Послеполуденного отдыха фавна», и можно было ожидать, что кое-кто из критиков и зрителей с негодованием отнесется к попытке танцевать под знаменитую партитуру. В прошлом Дягилева уже обвиняли в кощунстве по отношению к Шопену, Шуману и Римскому-Корсакову, но никто из них не был французом. К тому же Нижинский демонстрировал настолько новый тип танца, установив более свободные отношения между танцем и музыкой, что некоторые зрители имели все основания заявить, что это вовсе не танец, поэтому они с Дягилевым с тревогой ожидали враждебной реакции. И тем не менее они были захвачены врасплох. В новой работе было много такого, что могло не понравиться: музыканты могли обвинить его в святотатстве, балетоманы — в уродстве, а респектабельные люди — в аморальности, если только их не осеняла мысль, что перед ними разворачивалось зрелище необыкновенной красоты — своего рода шедевр. Трудно сказать, в какой степени неблагоприятная реакция части публики объяснялась протестом, вызванным музыкой или хореографией, и в какой — финальным движением Фавна, имитирующим оргазм, но одно ясно, что если кому-то балет не понравился с самого начала, то он не нравился ему еще больше, когда он досмотрит его до конца.

Историки расходятся во мнениях по поводу точной природы финального эротического жеста Нижинского, который так или иначе был слегка смягчен после первого представления. Григорьев поясняет, что он был показан на последних репетициях точно так же, как на премьере, и что Дягилев, которого предупреждали, что этот жест произведет шокирующее впечатление, тем не менее отказался изменить его. Предположение князя Петра Ливена, основанное на информации, полученной от князя Аргутинского, будто этот жест во время премьеры был случайным и объяснялся тем, что разбилась одна из стеклянных гроздей винограда*[245], прикрепленных к бедрам Нижинского, безусловно, неверно, так как бедра танцора обвивали листья, а не виноградины, к тому же они не были сделаны из стекла. Эта история, скорее всего, берет свое начало из какой-то выдумки Дягилева. Мадам Мари Рамбер так описывает хореографию: Фавн опускается на покрывало, его руки скользят вниз по его краям, затем он производит едва заметный толчок бедрами. Из фотографии финала, помещенной в чрезвычайно редкой книге «Le Prelude a I’Apres-midi d’un faune»[246], опубликованной Полом Ирибом в 1914 году, мне стало ясно, что во время премьеры руки Нижинского скользнули под его тело, как бы намекая на мастурбацию. Неопубликованная акварель Валентины Гросс, показывающая более позднюю стадию этого движения, подтверждает мою точку зрения. Последний жест Нижинского мало гармонировал с хореографией балета, и последующее изменение, возможно, пошло на пользу.