После того как «Эйвон» зашел на день в Пернамбуку и затем отправился вдоль побережья Бразилии, Вацлава и Ромолу несколько раз видели сидящими рядом на палубе, увлеченными «оживленной беседой». Он, отличаясь немногословней, нечасто бывал оживленным, и красноречием в основном блистала Ромола, но его немногочисленные французские слова, подкрепленные жестами, и довольное выражение лица убеждали всех, что они прекрасно ладят друг с другом. Труппа была изумлена — Гинцбург, Облакова и Ковалевская, возможно, в меньшей мере, чем все остальные. Если Гинцбург планировал основать свою собственную труппу с Нижинским во главе, тогда ему следовало сделать все возможное, чтобы соединить Вацлава с Ромолой. Все принялись обсуждать удивительную ситуацию. Больм не верил, что из этого может что-либо получиться.

Нижинский признался Рамберг, что влюблен в Ромолу. Она не приняла его слова всерьез, убежденная в том, что он всецело предан Дягилеву так же, как и Дягилев ему, и предполагая поэтому, что его увлечение представляло собой всего лишь корабельный флирт. «Но как вы с ней общаетесь?» — спросила она. Он в ответ произнес: «О, хорошо… Она понимает». В своем воображении, как всегда на три прыжка опережающем воображение других, он, несомненно, уже видел себя счастливо женатым, с большой семьей.

В субботу 30 августа «Эйвон» после короткого захода в Байя накануне двигался на юг вдоль бразильского побережья и должен был прибыть в порт Рио-де-Жанейро два дня спустя. Перед ленчем Ромола сидела в баре с Батонами, Ковалевской и некоторыми другими, когда подошел Гинцбург и сказал, что должен поговорить с ней наедине. Она встревожилась, опасаясь, что Григорьев или Кремнев, руководившие занятиями, сообщили, что она не способна танцевать, последовала за Гинцбургом на палубу, где он остановился и официальным тоном произнес: «Ромола Карловна, поскольку Нижинский не может говорить с вами сам, он просил меня узнать, согласны ли вы выйти за него замуж?»

Ромола не могла поверить, что ее мечта осуществилась, и подумала, будто друзья сговорились посмеяться над ней. Она заперлась в своей каюте и, ссылаясь на головную боль, не впускала даже Анну и Ковалевскую. Однако вечером она получила записку от Гинцбурга, где говорилось, что он больше не может заставлять Нижинского ждать, и просил дать ответ на предложение. Она оделась и вышла на палубу. Шел двенадцатый час.

«Неожиданно, словно ниоткуда, появился Нижинский и спросил: „Mademoiselle, voulez-vous, vous et moi?“[329] — и, словно в пантомиме, указал на четвертый палец левой руки, где носят обручальное кольцо. Я утвердительно кивнула, взмахнув руками, и сказала „Oui, oui, oui“ [330].