Печальным дополнением к тем «радостям», которые принесла ей огоньковско-известинская атака, явился выход полумемуарной книги Валентина Катаева «Трава забвения». С этим писателем (скорее, с Катаевым-человеком, а не Катаевым-писателем) у нее еще в конце двадцатых возник какой-то тщательно зашифрованный в переписке с Маяковским и никогда не прокомментированный ею конфликт — оттого все написанное им в этой книге и имевшее к ней самой и близким к ней людям прямое отношение воспринималось с особенной остротой. «Сплошная беспардонная брехня» — так отозвалась она о «Траве забвения» в письме к Эльзе. И дальше: «Все наврано!! Все было абсолютно не так. (Речь идет о том последнем, поистине трагическом, вечере, который Маяковский провел у Катаева накануне самоубийства.
Эльза отнеслась к сочинению маститого советского классика совершенно иначе. Не эмоционально, а профессионально: «Необычайная точность описаний заставляет верить тому, как прошел канун смерти Маяковского». Дальнейшее обсуждение не состоялось: сестры предпочли уклониться от спора, который все равно не мог привести к «общему знаменателю».
В самый разгар воронцовско-колосковской травли гонениям — иначе, естественно, и совсем по другому поводу — подверглись и Плисецкая с Щедриным. Балет «Кармен-сюита», созданный композитором по мотивам Бизе специально для Майи, был на грани запрета за «эротическую хореографию». Вся сталинская рать в музыке присоединилась к хору хулителей. Композитора и балерину поддержал Шостакович. Наряду с другими деятелями культуры, вставшими на защиту искусства от малограмотных администраторов и злопыхатели, оказались Лиля и Катанян. Порочный принцип «защити сначала себя, а потом защищай других» был им совершенно чужд. Как и чуждо уныние, отравляющее настроение близким.
И как раз в это время, когда все казалось таким беспросветным и повергало в отчаяние, Лиле вдруг улыбнулось счастье. Молодой шведский филолог Бенгт Янг-фельдт, изучавший творчество Маяковского и историю литературной борьбы в советской России двадцатых годов, познакомился с Лилей в Москве, возмутился несправедливостью, к ней проявленной, и вывел ее из той роли, которую ей навязали клеветники. На шведском языке появились ее воспоминания — те самые, которые были изданы в сорок втором крошечным тиражом на Урале. И нигде больше. Они имели большой резонанс. Затем там же, в Стокгольме, вышли по-русски воспоминания Катаняна и Эльзы, как и статьи, посвященные Лиле. Еще позже появилась книга Бенгта о русском футуризме, где большое место отведено, естественно, Лиле и Осипу.