В естественном стремлении поддержать сестру, ставшую жертвой интриг высокопоставленных партаппаратчиков, Эльза, похоже, перестаралась. Впрочем, для этого ей очень кстати подвернулся удобный случай. В швейцарском отеле, где Арагоны лечились и отдыхали, им повстречался один давний знакомый (Пьер Симон), полагавший, что был одним из главных претендентов на руку и сердце Татьяны Яковлевой. Весь его, циничный и грубый, рассказ о «невесте» (то ли он ее отверг, то ли она его отвергла) Эльза, смакуя, подробнейшим образом воспроизвела в письме Лиле. К сожалению, ее ответа на эту грязную информацию в опубликованной переписке нет.

Как утверждает вышеназванный Пьер, судя по всему — пошляк и сплетник первостатейный, Татьяна была просто-напросто обыкновенной путаной. С будущим мужем, виконтом дю Плесси, якобы «жила уже давно и до Володи, и в бытность Володи. <…> Спуталась с примерно 60-летним, а ей было двадцать с хвостиком, Андреем Вормсером <…>, который ее содержал при живом муже, снял им большую квартиру и т. д. <…> Вообще же, по словам того же болтливого Пьера, она путалась с кем угодно за ужин и ночные кабаки, начиная с семнадцатилетнего возраста». Так воспроизводила Эльза сестре рассказ господина Симона.

Сразу же вслед за этой случайной встречей там же, в Швейцарии, произошла и вторая: Арагоны «столкнулись» в своем отеле с Марком Шагалом и его женой Вавой Бродской-Шагал. Ее аттестацию Эльза тоже довела до сведения Лили: «Да это вульгарная, крикливая баба (Татьяна Яковлева. — А. В.), раскрашенная туча, которая обделывает всякие дела, коммерческие, и помыкает мужем-тряпкой».

Вряд ли все это могло утешить Лилю, ведь таким образом унижалась не столько Татьяна (какое нам дело, в сущности, до Татьяны, если бы она не имела касательства к Маяковскому?!), сколько сам поэт, которого — так получалось из рассказов Пьера Симона и Вавы Шагал — вдохновила на великие стихи (и конечно же на большое чувство) девица (дама) весьма легкого поведения и легких же, чтоб не высказаться резче, интересов и мыслей. Тем более что известные нам ее письма к матери 1930 года, не рассчитанные на чтение посторонними, рисуют совсем другой образ. Другой — человеческий и чисто женский. Опровержение злобной легенды, сочиненной Людмилой вкупе с Воронцовыми — колосковыми, не нуждалось в очернении той, которая оставила столь горький след, но и яркий свет, в жизни и творчестве Маяковского.

Можно не сомневаться, что Эльза, с такой дотошностью воспроизведшая рассказы своих собеседников, не жалевших красок, чтобы представить Татьяну в непригляднейшем виде, была преисполнена лишь заботой о Лиле. Тем более что вряд ли она могла хоть на минуту забыть одну немаловажную деталь: ведь именно она, Эльза Триоле, а не кто-то другой, познакомил Маяковского с этой «путаной». Но Лиля не нуждалась в таком утешении. В ней вообще пробудились не только силы, но еще и мужество, которого раньше вроде и не было.