За этими первыми шагами на пути к ее общественной реабилитации последовали другие: Янгфельдт издал за границей полную переписку Лили и Маяковского (с ее, конечно, согласия) — сначала по-русски, затем на десятке других языков в разных странах мира. Цепочка этих важнейших публикаций разматывалась и после того, как Лили уже не было в живых, но многие из них она еще застала, и это дало ей силы спастись от отчаяния. И несомненно продлило жизнь. Посрамленные сус-ловские лжецы продолжали злобствовать, но правда об отношениях поэта и его музы преодолела железный занавес и стала с тех пор поистине всемирным достоянием гласности.

Лиля по-прежнему принимала гостей — теперь нередко на даче, а не в городе, благо рядом жили или часто приезжали из Москвы милые ее сердцу люди. Была, как всегда, жадна до стихов — новых и талантливых. Из современных поэтов выделяла Слуцкого, Окуджаву, Вознесенского, ленинградца Виктора Соснору.

Однажды, по счастливому случаю, Соснора оказался в Москве, когда на даче (тогда еще общей с Ивановыми) отмечали день рождения Вячеслава Всеволодовича Иванова (больше известного по сохранившемуся с детства домашнему имени Кома) — лингвиста, переводчика, эссеиста. Пришел гостивший тогда в Москве Роман Якобсон со своей польской женой Кристиной Поморской. Лиля привела Соснору — он читал свои стихи. А Кома читал стихи Иосифа Бродского — они были тогда для многих новинкой. Поэт все еще отбывал ссылку на Севере как «тунеядец», до его всемирной славы оставались годы. Но собравшимся официального признания было не нужно: уж в чем в чем, а в стихах здесь разбирались все до единого. «Поэзию не задушили, — так, по воспоминаниям присутствовавших, отреагировала Лиля на прочитанные Комой стихи. — И не задушат». Сознание этого тоже придавало ей силу.

Оптимизм, однако, омрачался горьким осознанием невосполнимости понесенных потерь. В письме к Эльзе от 7 ноября 1968 года есть фраза, по совершенно загадочным для меня обстоятельствам купированная в русском издании переписки: «Остается мало людей, которых можно любить». И то верно: славной годовщине Октябрьской революции такие мрачные мысли совсем не созвучны.

Июнь 1968. Париж. Запись беседы с Эльзой Триоле. «Мы слишком долго молчали, когда в Советском Союзе происходило нечто несусветное, а если говорили, то тщательно выбирали выражения, например, по делу Синявского и Даниэля два года назад. Боялись за Лилю, боялись за оставшихся там друзей. И не хотелось порочить Советский Союз, потому что мы не попутчики, мы настоящие друзья. По убеждению… Но — все, хватит! Эта разнузданная война против старой, больной, совершенно беззащитной женщины — кто мог себе это позволить? Зачем? Своей клеветой они же не Лилю унижают, они Володю превращают в ничтожество, которым якобы можно было помыкать и вертеть как угодно. Но разве можно помыкать талантом? Это же чушь собачья, но они этого не понимают. Володя гений, осознавший свой гений, а Колосков выставил его каким-то жалким хлюпиком, подкаблучником, которого окрутила злая ведьма.