Предстоит еще вернуться к столь важному размышлению, до сих пор остающемуся вне активного внимания литературоведов, несмотря на то, что оно затрагивает не только такие принципиальные аспекты темы “Тютчев и Паскаль”, как соотношение, иерархия и взаимодействие христианства и философии, “божественного” и “человеческого”, “сверхчеловеческого” и “естественного” начал в природе и истории; внутренний потенциал и эволюция различных философских систем от “идеализма” к “материализму” и “атеизму”; границы, определенная беспомощность и возможная нигилистическая роль разума, но и глубинные основы мировоззрения поэта. Пока же необходимо отметить далеко недостаточную изученность влияния на личность, мировоззрение и творчество Тютчева фигуры Паскаля, появляющейся вместе с апостолом Павлом в качестве главнейшего и ответственнейшего авторитета в узловом пункте развития мысли русского поэта. Думается, именно французский мыслитель в гораздо большей степени, чем Шеллинг или Ж. де Местр, воздействовал на Тютчева и поэтому, может по праву претендовать на роль ведущего вдохновителя русского поэта среди представителей западной культуры.

Следует подчеркнуть, что знакомство Тютчева с творчеством Паскаля состоялось еще в студенческие годы. О большом, не ослабевшим в течении всей жизни интересе юного поэта к религиозно-философским темам можно судить по дневниковой записи М.П. Погодина 9 августа 1820 года, бравшего у Тютчева для прочтения “Мысли” Паскаля: “Ходил в деревню к Ф.И. Тютчеву, разговаривал с ним… о божественности Иисуса Христа, об авторах, писавших об этом: Виланде (Agathodamon), Лессинге, Шиллере, Аддисоне, Паскале, Руссо”. Спустя сорок лет после упомянутой беседы, в Рождество 1860 года поэт дарит своей двадцатилетней дочери Марии, склонной к самоуглублению и нравственным исканиям, две книги Паскаля – “Мысли” и “Письма к провинциалу”. Приведенное выше рассуждение Тютчева о совместимой с христианством философии, подлинным выразителем которой, наряду с апостолом Павлом, представляется ему и Паскаль, относится приблизительно к началу 1830-х годов. Таким образом, прорисовывается пунктирная линия постоянного и ценностно значимого присутствия французского мыслителя в сознании русского поэта, что не могло не отразиться на его творчестве.

Известный тютчевед К.В. Пигарев заключает: “Книга французского мыслителя (“Мысли” – Б.Т.) и апология христианской религии наложили определенный отпечаток на мировоззрение поэта”. К сходному выводу приходит и Б.М. Козырев, когда говорит о том, что Паскаль должен был привлекать Тютчева “как моралист и теолог исключительной смелости”. Однако предполагаемый в подобных оценках содержательный состав мотивов, тем, идей, понятий, внутренней логики и т. п. в отечественном литературоведении не только не раскрывается, но порою даже не обозначается. Чаще всего лишь упоминается стихотворение “Певучесть есть в морских волнах…”, где используется паскалевское понимание человека как “мыслящего тростника” (на прообраз “мыслящего тростника” у Тютчева впервые указал Р.Ф. Брандт в статье “Материалы для исследования “Федор Иванович Тютчев и его поэзия”). Например, тот же Б.М. Козырев обнаруживает в этом стихотворении выпады против рационалистического, картезианско-спинозистского представления о природе как о бездушном механизме и акцентирует пифагорейско-платоническую доктрину о мировой гармонии (“Невозмутимый строй во всем, созвучие полное в природе”), парадоксальным контрастом к которому звучит “ропот” и “отчаянный протест”, словно бы сошедший, по его мнению, со страниц радикальной журналистики 60-х годов. Неадекватная социологизация метафизического смысла стихотворных строк вкупе с абсолютизацией натурфилософского подхода в целом (Б.М. Козырев считает ионийскую натурфилософию Фалеса и Анаксимандра едва ли не исчерпывающим источником тютчевской поэзии) не позволяют понять, в чем же собственно состоит влияние “моралиста и теолога исключительной смелости”, как конкретно выражалось восприятие Тютчевым богословия, философии, антропологии, нравственного учения Паскаля. Из поля зрения исследователя выпадает общедуховное и внесоциальное напряжение, возникающее из-за несовместимости и противопоставленности “индивида” и “природы”, с одной стороны, а с другой – из-за коренной двойственности и неизгладимой противоречивости человеческого бытия, которые отражены в самом понятии “мыслящего тростника”, в нераздельном сочетании духовных и природных начал, в неразрывном сцеплении признаков величия и ничтожества, в стремлении к бессмертию существа. Лишь мельком он отмечает, но не анализирует трагизм “заброшенности” человека в музыкально стройной, но чуждой ему Вселенной. К тому же и биографический контекст “паскалевского” стихотворения, написанного сразу же после посещения могил Е.А. Денисьевой и ее малолетних детей никак не предполагает выделения на передний план “мировой гармонии” и “социального протеста”.