К счастью, одно место, всего одно место нашлось, в первом классе. Пришлось заплатить и за скорость, и за плацкарту. Купе, все обитое кожей, освещенное электричеством, с умывальником и пр. было прелестно, но состояние души было нестерпимое. Казалось, еще раз испивалась до дна вся горечь щавровской эпопеи, все-таки ничему нас не научившей. Не пошли ли мы на Сарны с еще большей беспечностью, просто весело? Видите ли, Оленька такой сон видела, так что ни бояться, ни унывать не следует, а смело покупать.

Леля, получивший накануне мою телеграмму с кратким изложением дела, встретил меня очень встревоженный. Он ожидал меня с ранними поездами, а Одесский прибыл в одиннадцать часов. Но он успел уже принять все меры путем обмена векселями с Салодиловым[267].

Прямо с вокзала мы поехали в общество взаимного кредита, и через час мне уже вручалось четыре тысячи. То была большая любезность правления, потому что накануне был царский день, 6 мая, и при такой спешке не было времени ожидать постановления совета, но Святловский, председатель, миновал все эти формальности ради Лели, который был записан членом общества, а через час я уже вносила 3 тысячи на текущий счет Дерюжинского. Только спрашивается, к чему была такая спешка, когда срок истекал только десятого мая?

Медленно, флегматично, как всегда, прибыл Шолковский в самое утро десятого мая. К чему же было нас пугать телеграммами и сроком седьмого мая?! С ним прибыл и Кулицкий, и оба были намерены переговорить с генералом, как они называли Дерюжинского, о том, чтобы писать купчую раньше условленного срока в сентябре, возможно скорее. Дерюжинский был согласен, но просил ее писать не раньше пятого июля в виду разных формальностей с учреждениями. После того наши компаньоны подняли вопрос, как внести верхи? Требовалось на одну купчую шестьдесят тысяч.

Ведь как будто бы нам говорилось, что за Шолковским дело не станет. Знал же он, что мы могли получить свою ссуду не раньше осени. Но, поясняли мне оба, так как желательно писать купчую раньше, они и приехали хлопотать в Петербурге о закладной под Сарны. А так как никто бы не дал такой суммы семьдесят пять тысяч под закладную (считая закладную Дерюжинского после банка второй), то необходимо было занять менее ста пятидесяти тысяч, чтобы сперва погасить вторую. Все это было необходимо скорее, потому что Янихен высадила Кулицкого из имения и грабит его вовсю, увела четверик выездных лошадей, записанных в описи при запродажной, а затем разграбит и весь урожай.

Все это было очень верно, но что же Шолковский молчит об обещанных им деньгах?