И уставшие солдаты остались на бивак прямо на траве вокруг дома, а потом, отдохнув, продолжили свой путь на «Аршаву».

Меж тем считалось, что поляки народ капризный. Они не захотят снова садиться в стремя, так как им это уже порядком надоело, и они решили защищать свою свободу. Поэтому, когда у красных, несмотря на их браваду и браваду их генералиссимуса, оставалось восемнадцать верст до Варшавы, им показали сильный кулак, и им пришлось вернуться назад, да еще и бегом. Преследовали ли их? Никто этого не знал, но бежали они, что есть духу, пешком, верхом, на телегах, автомобилях, как будто гонимые ветром. Они даже не остановились в Глубоком, которое, между тем, было уже советской территорией. Только какой-то философ, больной или в дурном расположении духа, тоже убегающий от поляков, растянувшись на сене в телеге, ехал неспешно по дороге под столь же неспешный цокот своей уставшей лошади. Переезжая церковную площадь в Глубоком, он заметил Раису, идущую на службу с монахинями.

– Когда же у этих дурочек монашек что-то появится в голове, и они перестанут бормотать свои бессмысленные молитвы! – воскликнул он разгневанным голосом, подняв растрепанную голову (вероятно, его шапка покоилась где-то в придорожной пыли).

– А вы, мой дорогой, по всей видимости, уже потеряли голову, не так ли? – живо крикнула ему Раиса в ответ.

Этот намек на потерянную шапку был настолько прозрачен, что философ-брюзга отправил ей крайне сомнительные комплименты. Но Раиса была далека от того, чтобы услышать его. Бедная Раиса осталась одна во главе своего монастыря и была вынуждена покинуть Березвеч, когда его оккупировали поляки. Макар любезно приютил их в белом доме в имении, которое по чистой случайности было свободно от непрекращающейся вереницы гостей. Но затравленные со всех сторон монахини еще пару раз то переезжали на новое место жительства, то возвращаясь в Березвеч, то в белый дом.

Однако Раиса никогда не падала духом и считала, что все, что с ними происходит, происходит по воле Божьей. Она была счастлива, когда ее и оставшихся от монастыря двенадцать монашек укрыли в Вильне в подвале Свято-Троицкого монастыря, рядом с Остробрамской иконой Божьей Матери. У них были только иглы, чтобы прокормиться и покрыть свои ежедневные расходы, но им было так хорошо и спокойно! Польские власти никак их не преследовали, им оставалось только молиться и благодарить Господа Бога.

Я не смогу сказать, когда Вильна стала польским городом, но что касается Глубокого, то это произошло четырнадцатого октября 1920 года, поляки захватили его в третий раз и на этот раз пустили корни. Глубокое превратилось в Głębokie, что произносилось как Глембокие, Zemia Wilenska, pov. Dzisnienski, и оказалось в Польше, и добавляли только «na Kressach», что означало «на восточной границе».