Вся наша община взбунтовалась. Такое решение казалось абсурдным, как, впрочем, и сама идея ехать по холоду с человеком, который показался им подозрительным. Он, должно быть, предатель, добычей которого я рискую стать. Меня оберут, арестуют и, несомненно, убьют. Макар, поскольку находится на службе у большевиков, отправил за мной, чтобы взять в заложники и обобрать меня до нитки. Мирман разделял негодование нашей маленькой общины и заявлял, что хорошо знал Макара и Станкевича, и что ни тот, ни другой не внушал ему доверия, и что они не могли иметь никаких намерений, кроме самых темных, а мое доверие вызывало у него жалость. Но я стойко держалась, так как, несмотря на гнетущие чувства по поводу пьянства Макара, я не считала его потерянным человеком и хотела с ним помириться.

Вся неделя прошла в спорах. Станкевич прекрасно понимал причину такой задержки. Бесполезно было скрывать ее от него. Он был задет, но тоже скрывал это. Что касается меня, то ни за что на свете я бы не хотела упускать возможность вырваться из своей мышеловки, и хотела также страстно, хоть мельком, увидеть Глубокое, которое я покинула, думая, что на этот раз уже оно потеряно для меня навсегда. Несмотря на все крики взбунтовавшейся общины, мы все-таки отправились в путь.

Мы купили кривую заезженную лошадь и сани без оглобель и сиденья. Хозяйка умолила нас взять ее с мальчиком лет шести до Свенцян, чтобы встретиться с мужем, и мы поехали, несмотря на тесноту, всей компанией. Стоял прекрасный зимний день, светило солнце, мороз был двадцать градусов. Конечно, я бы умерла от холода, если бы госпожа Чеховец, всегда такая добрая, не дала бы мне свою шубу на лисьем меху, а ее муж – валенки. Такой разодетой мне и северный полюс не страшен.

Пока мы ехали по Антоколю, нас четырежды остановил патруль, но Станкевич так естественно и так ласково отвечал, что везет тетю в Глубокое, потому что врачи, черти, не смогли ее вылечить, что нас отпускали. Он бежал почти всю дорогу, потому что медлительность нашей кобылы была несносной. Так мы провели в дороге пять дней и проделали двести верст. Станкевич хорошо изучил путь, когда ехал в Вильну. Деревни, в которых было опасно, так как обокрали евреев, ехавших со своей поклажей, мы объезжали, несколько раз меня опрокинули в придорожную канаву, но в целом путешествие было очаровательным, погода великолепная, несмотря на сильный мороз. Вечером пятого дня наша ленивая кривая кобыла привезла нас к порогу дома Макара.

Я зашла к нему, умирая от счастья, что снова вернулась в Глубокое, я вдыхала этот воздух, который давал мне столько энергии, что казалось, что ее излучает солнце в Глубоком. Сразу по приезде я отправила брату телеграмму, чтобы успокоить их. Он ответил и сказал, что Ольга, как узнала, что я в Глубоком, решила ехать мне навстречу за компанию с каким-то литовцем, который по случаю оказался в Петербурге. Нужно было представлять себе трудности на железной дороге в ту пору, чтобы оценить это решение моей сестры, такой боязливой и такой нежной.