В девять вечера русские офицеры пили чай у Штраль. Эта бескровная победа не повлекла за собой ни беспорядков, ни бесчинств, ни грабежей, только цены на продовольствие выросли в два раза, но горожане могли считать себя в полной безопасности, и поскольку я была из их числа, то так и поступила. Только сон ко мне больше не шел. Мне нечего было делать в Вильне, и у меня не было никакого занятия, кроме жгучего желания увидеться с моими брошенными родственниками. Это чувство полностью овладело мной. Целыми днями я искала возможность увидеться с ними или написать письмо. Но только в Двинске или Смаргони в семидесяти верстах от Вильны можно было перехватить какой-нибудь поезд. Я не смогла найти лошадей, разрешение мне не дали, и у меня было только старое пальто моего мужа, которое могло меня укрыть от холода. Но тем не менее я успокоилась, когда евреи из Глубокого приехали навестить меня и сказали, что там все в абсолютном порядке, анархия и поджоги прекратились, как и говорил немецкий офицер. При их посредстве мне удалось, наконец, отправить письмо в Петербург. Десять дней спустя заработал телеграф, и мой брат отправил мне телеграмму, чтобы уведомить об их судьбе, и попросил приехать как можно скорее. Я еще раз сорок сходила за пропуском, но, увы, получила отказ с объяснениями, что поезда уже давно не доходят до Вильны.

Я оповестила об этом Макара, который, по словам евреев, был назначен управляющим в Глубоком, советском имении Дисненского района, и получал тысячу рублей жалования в месяц. Представляю, как он смеялся в душе над опекунами, которых я ему снарядила. Но он бросил пить, что уже было счастьем. В ожидании ответа я побывала на свадьбе. Петр Веревкин пришел ко мне на утренний кофе и поделился со мной своей озабоченностью по поводу романа своей старшей дочери. Следует ли ему соглашаться на брак дочери с товарищем брата, несмотря на отсутствие матери, которая осталась с младшими детьми в Петербурге? Я всегда была за браки по любви и живо убеждала его дать свое согласие, не предполагая, что должна принять в этом участие, а именно, два дня спустя мне пришлось быть посаженной матерью и благословлять прекрасную молодую девушку. После заключения брака состоялся великолепный ужин, который подруга или кузина давала в честь молодых.

В ответ на мое письмо Макар послал мне Станислава Станкевича. Это был его большой друг, сын мелкого землевладельца в окрестностях Глубокого. Он служил в акцизном бюро, если я не ошибаюсь, механиком или кем-то в этом роде. Он был готов отвезти меня в Петербург по документам, взятым на имя его тетки. По зрелому размышлению мы решили сначала поехать в Глубокое. Надо было проделать двести верст вместо семидесяти, но…