Одним из первых пришел ко мне или, вернее, притащился мой бедный Макар с забинтованной головой. Он страдал воспалением ушного нерва, страдал уже давно. Энергичный наш Макарыч стал почти калекой, поседел, осунулся, одно время даже терял способность речи. Красивое лицо его исказилось от страданий. Болезнь его была неизлечима и могла кончится, говорили доктора, самоубийством, до того страдания его были безнадежны и невыносимы. Теперь летом он временно чувствовал себя легче и уже принялся за постройку второго этажа бетонного дома нотариуса у Дашицкого тракта. Благодаря своей болезни, он, по-видимому, помирился со своим изгнанием, так поразившим и меня. Но теперь, сказал мне Дима, их отношения стали добрососедскими и, хотя он с Колей выстроился на своем хуторе в сорок десятин, он со своей семьей продолжал жить в городском доме и также ссориться с Бровко, а Коля уже женатый и счастливый отец прелестного мальчика на хуторе. У меня уже голова начинала кружиться от приема глубокских гостей: Станкевича, Фредкина и других, когда Настя отозвала меня, говоря, что Дима очень страдает и тревожится и должен со мной говорить неотложно и наедине. Меня это смутило. Ведь прошло три недели со времени моего приезда, и Дима не находил этого нужным…

Я отослала Макара, пересиживавшего остальных гостей, и уже вспоминавшего Антоленский монастырь, и заперлись в спальне. Дима действительно был бледен и взволнован. Прерывающимся голосом он стал мне говорить, что на душе у него тайна, которую он ото всех скрывает два года, но которая душит его…

Елена Адамовна как-то писала мне зимой: с Димочкой надо быть осторожной, припадки бывают… И я с тревогой смотрела на его бледность и волнение, заставлявшее его дрожать с ног до головы. Да, у него была тайна… Тайна, касавшаяся дядюшки. Я многое ожидала плохого, но не так. Дима сильно разочаровался в дядюшке и окончательно с ним разошелся. Я слушала в большом смущении, Дима говорил несвязно, слова его складывались как-то неясно… Ясным мне было одно теперь, что означало понять – простить, просьба. Да, у вагона в Гаведене! Значит, бедный Митя сознавал себя виноватым. Как его винить? Ведь он поднимал на ноги четырех сыновей, не имея средств. Нужно было понять и простить что-то очень важное… Но у подъезда уже стояла запряженная бричка, и Настя нам стучала в дверь, пора было ехать к званому обеду родителей. Я уже поднялась на ее упорный зов.

– Значит, – хотела я переменить исповедь Димы, – центральные участки да двадцать шесть тысяч. Из них тринадцать были истрачены Вами, а тринадцать остались мне? Но касса абсолютно пуста… Где же эти тринадцать тысяч?