– Уж это Вы спросите у дядюшки, – совершенно неожиданно решительны тоном заявил Дима.

– Как у дядюшки? Вы же в Либаве мне говорили, что они у Ушакова… Но доверенный мой, пленипотент[337]. Ведь ты, Дима, не Иван Иванович, которого я первый раз вижу?

– Нет, я давно уже отошел ото всех дел, уезжал, давно умыл руки и снял с себя всякую ответственность за действия дядюшки, – возразил Дима все так же решительно.

У меня мутилось в голове и темнело в глазах.

– Вы дали дяде Мите доверенность, – продолжал Дима теперь уже не дрожащим, а тоном обвинения, – Вы ему больше доверяете, чем мне, Вы с ним переписывались помимо меня, за моей спиной, игнорируя меня!.. А я не судья моего дяди…

Теперь Настя стучала еще решительнее: «Лошади не стоят, мы опаздываем к обеду, нас ждут!»

На полуслове мы вышли из спальни на крыльцо, и молодые лошади, подхватив нас, понесли нас через весь город к Игнатовичам, к тестю и теще Димы, теперь родных нам. Ласково, растроганно они обняли меня, новую родственницу свою, а обед у них был на славу: чудная индейка, пломбир, домашнее яблочное вино и пр. Приходилось быть любезной, иначе меня сочли бы недовольной и браком, и родством.

Я понимала тогда, как можно сразу поседеть, упасть в обморок или закатить истерику. Но, к сожалению, со мной ничего этого не случилось, как не случалось никогда: я сжала себя в железные тиски и решительно отгоняла от себя все то, что поднималось, как ужас, за словами Димы, и только вечером, оставшись одной в спальне, пыталась сообразить, припоминая все слова Димы, все то, что я с таким трудом могла понять? Но за что же он меня упрекал? Я дала доверенность дяде? Да. Но не по его ли, Диминой, просьбе? Как же он теперь упрекает меня за это? По этой доверенности он должен был перевести имение на имя Димы в случае его сноса, что он и сделал. В продаже центра он участвовал только по передоверию Димы. Доверенности, которую он у меня так упорно просил, я так ему и не дала. Я переписывалась с Дмитрием Адамовичем за его спиной? Нет, я писала им всегда обоим вместе, а если адресовала Дмитрию Адамовичу, так это же было понятно. Начиная с 1924 года, Дима писал мне только поздравительные и пустые письма, предоставив дядюшке деловые темы, на которые требовался ответ дядюшки. Дима принципиально ненавидел записи и корреспонденцию. Ему было в тягость записать расходы в книге, а дядюшка в этом деле являлся ему помощником, держал всю контору и писал мне тогда, когда Дима предпочитал месяцами молчать, ссылаясь на ревматизм руки. Только в Либаве я узнала, что болела у него левая рука, а не правая, и главным образом ‹…› в марте, а рука вовсе не была парализована, как мне писалось. Я более доверяла дядюшке? Такая ревнивая выходка просто удавила меня своей нелепостью! Чем выражала я свое недоверие Диме?