Когда я на другое утро вышла на веранду и в сад, меня совершенно поразили чистота и порядок. Ведь я уехала в 1918 году, когда немцы отходили, все возвращая большевикам, и тогда немецкий штаб покидал усадьбу в невозможном виде после трех лет военного постоя! Я теперь ожидала найти усадьбу сильно изменившуюся, но она была еще красивее! Веранда и подъезд – новые, дом отремонтирован, сад не только цел, но страшно разросся, и яблони сплошь покрыты фруктами. Все дворовые постройки также приведены в порядок. Стояли лишь, как после пожара, каменные стены амбара без крыши. Отступая, поляки взорвали его со всем оставленным в нем имуществом (в 1919 году), да сгорел хозяйственный двор. Но следы его были совершенно заметены разбитой по нем плантацией земляники. Все мостики в саду были новые и заново окрашенные. Были возобновлены все изгороди, поставлены при въезде в аллею к дому новые ворота, а при въезде в нее стоял столб с плакатом, что усадьба принадлежит Дмитрию Масальскому, а живущих в ней было указано 150 душ (так же, как помнится у нас было до войны). […][335] выметены, цветники полны цветов, все мостики возобновлены и выкрашены заново так же, как и ворота при въезде. Возобновленным и свежевыкрашенным был и балкон, и подъезд. И хотя каменный амбар был взорван отступавшими в 1919 году поляками, но запрятанные зеленью за решеткой сада его развалины не портили вида; конный двор и прачечная Антоси тогда же, но все следы пожарища были закрыты земляничной плантацией, уже приносившей доход. То были разведены кустики той крупной и белой земляники, которую Витя привез из Вильны в день объявления войны. Погибли поколения людей, города со всеми ценностями были сметены с лица земли, а кустики земляники, затоптанные конскими обозами, всё-таки выжили!

С невыразимой радостью с раннего утра того счастливого дня 12 августа я обходила с Димой каждый участок усадьбы: он с гордостью показывал мне то, над чем он работал с такой любовью. Слезы счастья и умиления поднимались у меня к глазам: этот худенький тихий мальчик (в этот день ему уже минуло 25 лет, но совершенно безусый он казался гораздо моложе своих лет), этот скромный, бледный Димочка так восстановил все то, что за эти десять лет было погублено, казалось, безвозвратно. Как было отблагодарить его?!

К полдню стали являться визитеры, и день прошел в приеме и разговорах с ними. Много пережили глубочане за эти годы, когда городок переходил из рук в руки семь раз. Уже после войны сгорела часть города, но высланные американцами солидные суммы на помощь восстановили ту часть города лучше прежнего. Теперь уже жилось гораздо легче, опять кипела торговля, по всему нашему участку, прилегающему к городу, были разбросаны хутора. Заботливо расспрашивали меня, как мне жилось в России и дивились, что я не жалуюсь и будто даже не стараюсь тогда, когда все мои – ушли! Да, это ужасно…, но что, что же мне было делать – incurable[336]!