Послав Олафу Ивановичу телеграмму, я предупредила, что, найдя кассу в Глубоком пустой, никоим образом не могу выручить его, так как эти деньги в Норвегии пока последнее, что мне осталось и чего не могу лишаться, ничего не имея на эту зиму. Тогда полетели ко мне письма и телеграммы от Мити и Adèle, отчаянные просьбы! Они умоляли их спасти от полного разорения, прислать им хоть четыреста долларов срочно, немедленно. Эти четыреста долларов должны были вырвать их из рук кредиторов, они дадут им возможность сохранить мызу, иначе пойдет с молотка и тогда угрожает им умереть в нищете, в чужом углу. Более отчаянных и убедительных просьб я никогда в жизни не получала. И от кого же, от брата моего мужа, для которого, думалось мне, я готова была все сделать! Никогда в жизни я бы не отказывала такой мольбе! Но где же теперь я могла достать эту сумму так легко, так немедленно? Дима, истратив сам немало денег в Латвии, на морских купаниях, сидел сам без гроша и показывал мне векселя на большие проценты, которые дядюшка, уезжая осенью, оставил ему в наследство для погашения.

Без столь обычной жалости в таких случаях, даже в глубине души, без колебания, я твердо отказала ему. Да, не давая ему даже надежды на помощь в будущем.

(Как ни странно, и это меня крайне удивляло, дядюшка, отличавшийся спокойным характером, тактичностью и добродушием, никому не угодил в Глубоком и поднял столько воркотни и нареканий, а Диму, горячего и капризного мальчика, все любили и жалели; особенно, конечно, родители Насти и домашние – Адриана и Иван Иванович. Последние, надо сказать, не показались мне довольными своей судьбой, хотя жаловаться мне, понятно, не сочли возможным. Даже Макар помалкивал и только на вопрос мой о сходстве Димы с отцом горячо возразил: «Похож на отца? Ни чуточку!» И даже обиделся, что я могла это находить. И он был недоволен дядюшкой и женой его и детьми – избалованными и невоспитанными: они сорили деньгами (?). Утешением в это время явились мне вести от Елены Адамовны.)[340]

Она устроилась в предместье Брюсселя в ‹…› в приличном пансионе, утопавшем в саду в фруктах и цветах. Наконец-то хоть она счастлива! Она устроилась с сыном, бывшем шофером. Но вскоре затем получилось и от него письмо. Твердый его почерк и решительный тон его стиля сперва очень мне понравились. Но кончилось письмо просьбой также немедленно прислать ему четыреста долларов для того, чтобы купить себе автомобиль в собственность. Увы! Опять четыреста долларов! И ему они нужны… С необычной мне твердостью я отказала и ему.