Для меня это был удар и удар тройной: гибель материала, перлюстрация и горькое из-за нее разочарование в belle-sœur и участвовавшей с ней Ольгой. Не ведали, что творили, судя по той простоте и откровенности, с которой в это дело были посвящены посторонние лица…
Пришлось все это перенести стоически. Со мной до сих пор не говорят об этом вовсе. Молчу и я, стараясь забыть, но забыть трудно. Что прочла Наталья Александровна, как реагирует, для меня совсем темно – молчанье, молчанье!.. Одного только не прочла она и сердцем не поняла, что именно к ней, жене моего брата и матери дорогих племянниц, у меня не могло быть ни зависти, ни ревности, как она объясняла родным своим мой отъезд на Кавказ, а напротив, я бы отдала за нее до последней капли крови, будь она ко мне чуть мягче, проще и справедливее. А теперь я только все тверже сознаю, всеми фибрами чувствую: надо уйти, уйти тем более, что мои средства иссякают, их хватит теперь уж на меня одну, поэтому помогать им существенно я не буду в силах… Чувствуешь себя постоянно в чем-то виноватой, чувствуя в Наталье Александровне какое-то постоянное стремленье унизить и раздражить. Положенье спасает только прелестная трехлетняя дочка Ольги. Своим умом, живостью и сходством с дедушкой Алексеем Александровичем она оживляет всю семью и, придавая смысл жизни, вызывает желанье помогать ей всеми силами. Отец ее, инженер, дает ей 75 рублей алиментов, но… одно молоко стоит 60 рублей в месяц…
Пока мы одиннадцатый месяц живем тихо, мирно. Нет ни окриков, ни презрительного тона, столь удивлявшего посторонних. Правда, belle-sœur со мной почти не говорит и не разговаривает вовсе, но дети, преимущественно внучка смягчают положенье. На Шипке все спокойно, а уйти надо, пока «сухая корка» не выброшена. Теперь я вижу, что и без меня прекрасно сумеют жить. В начале осени нас покинула домработница, и Наталья Александровна, оставив свою избалованность и капризы, сама принялась готовить. Давно ли несколько служанок не могли ей угодить, не успевали ее обслуживать, и все-таки она была недовольна и всем жаловалась на свою усталость. Также, разумеется, жалуется она и теперь, но теперь она действительно работает. Вот был бы удивлен и тронут Алексей Александрович. Невольно трогает это и меня: ей надо помочь! Помогите, Владимир Дмитриевич!
Ольга, исключительно занятая ребенком, совсем ей не помогает физически, что ужасно грустно, потому что объясняется болезнью сердца; Катя с утра до ночи на службе, а я, даже в своей роли «Исава», становлюсь все хуже: мне стали тяжелы очереди, беготня за провизией, я чувствую, что ужасно ослабела!.. Помощью с моей стороны является только Торгсин в придачу к проданным вещам, но субсидии в Торгсин от Ивана Ивановича все реже и ограниченнее: в Польше хозяйственный кризис, и он ничего не может продать из своих произведений, все огородные продукты пришлось зарыть.