Я спустилась с гор Нового Афона и вернулась в Гудауту к не ожидавшей меня так скоро Элле. Здесь ожидало меня письмо Сонечки. Она сообщала, что муж ее, временно отпущенный, вновь арестован. Она умоляла меня вернуться в Ленинград! Я все бросила и уехала в Сухуми, чтобы найти место в автомобиле на Сочи и поезд в Ленинград… И вернулась к своей дорогой опечаленной девочке, а несколько времени спустя, и сама была арестована.

В бумагах арестованного профессора Б.[353] нашлось письмо Олафа Ивановича ко мне, осени 1923 года. Оно вызвало подозрение, что я «инспирировала» брошюрку Олафа Ивановича, брошюрку-памфлет, из-за которой я потеряла и друга в Броке, и хранителя состояния всей нашей семьи…

Я пробыла около пяти месяцев в ДПЗ, и только тогда мне стало легче на душе. Я благодарила следователя, что он избавил меня от давившего кошмара, потому что «уйти» все-таки продолжало меня преследовать. Но погибнуть в ссылке или быть расстрелянной, как говорят, мне предстояло, казалось мне гораздо легче, чем гнить разбитой на дне оврага, полусъеденной шакалами… и самоубийцей! Разве только зарубежная родня возликовала бы: то было бы явное возмездие за преступленья, это бы им служило доказательством справедливости их ложных показаний и обвинений: «Сам Бог ее наказал!» А им бы не грозила опасность видеть свои славные имена в литературе… Но весной, совершенно неожиданно, без всяких разъяснений, я была освобождена и дело мое было сдано в архив. Каюсь, я была почти разочарована. В ДПЗ я видела столько вниманья, столько симпатий, познакомилась с такими милыми людьми, что после беспрерывных нравственных мучений я чувствовала удивлявший меня отдых, душевный покой, вероятно, отчасти вызванный полной безответственностью, что там еще натворится за рубежом. Совесть же у меня была покойна, потому что даю Вам слово, что в сообщеньях норвежской брошюры я нисколько не была виновата, ни единым словом не дала Олафу Ивановичу повода вывести неподобающие и ложные выводы. Все это я пояснила в своем письменном заявлении следователю своему. Но я все-таки тогда ушла из давившей меня обстановки в новую жизнь, хотя и страшную, на фоне которой побледнели и подлость наследников, и наставленья Семичовой, и домашний гнет, я вырвалась, не прибегая к столь искушавшей меня насильственной мере, а как я через два месяца вернулась с Кавказа, так через полгода вернулась из ДПЗ, но вернулась на еще горшее испытанье.

Конечно, в семье было не весело. Муж Сонечки был сослан и все зимние переживанья были очень тягостны, да и я немало доставила хлопот и забот моей семье.