Нам это обещали, но вдруг отказали, а затем начались ссоры и драки наследников между собой и каким-то приглашенным ими «…[352] льником».

А в то время, когда над трупом моей несчастной усадьбы, как стая голодных волков, дрались наследники, разрывая ее на куски, уже продавая и пропивая ее, с новой силой возник слух об отравлении Димы. Но теперь уже определенно отравительницей назвали меня «иностранку на востоке». Этим объяснялось мое нежелание приехать к разделу – разделу своего же имущества (!) «Ты не должна была прятаться в СССР, за спиной наемника Ивана Ивановича», – писала мне Семичова, жалуясь на Дмитрия брата своего и находя, что ее интересы «ущемлены»!

Сам же Иван Иванович стал получать от наследников прямые обвинения в лицо, что он содействовал моему преступлению, потому что кто же их них не знал, что я с 1926 года в Глубоком не была! Совершенно взбешенный, Иван Иванович обращался к судебным властям, к прокурору, но что изо всего этого получилось, мне очень не ясно: все зарубежные друзья мои прекратили со мной переписку (отчасти по моему же желанию), а Иван Иванович, человек простой, из костромских крестьян, хотя и вполне интеллигентный, так сдержан и некрасноречив, что сообщая мне о возводимом на меня преступлении отравительницы, добавлял, сверх того наследники, а также Ива, взводят на меня еще и худшее преступление, о чем писать он даже не может… Только мой приезд и привлеченье всех их за клевету через прокурора может рассеять эти слухи.

Но этого разрешенья я не могла получить! Здесь же родные и друзья только пожимают плечами, не хотят даже верить, чтобы это могло меня огорчить, принимая все это за бред спившихся белогвардейцев, сумасшедших эмигрантов… Но если я могу презирать лживые сплетни негодных мальчишек и полоумной Ивы, тщетно заявлявшей и на свои права на наследство Димы, я не могла равнодушно переносить оскорбленья со стороны брата и сестры моего мужа, которого я страстно любила, а на них я долгие годы, после кончины мужа, переносила свою любовь. Дмитрий, кажется, давно предвидевший благополучно стать наследником слабого и больного бездетного племянника, гордо и решительно молчал и только вел свои оскорблявшие разговоры с Иваном Ивановичем…

Но Семичова в последнем письме своем из Брюсселя в сентябре прошлого, 1931 года, горячо назидала меня, уговаривая молиться и каяться мужу в содеянных мной преступленьях, ибо при жизни он принимал меня за ангела (позолота пилюли), а я оказалась демоном и забываю, что мне предстоит дать отчет. Дать за себя и за погубленного мной (?) дурака-поверенного (Ивана Ивановича).