Но когда Соня, не предупредив меня ни одним словом, списалась с Сабашниковым и послала ему мою рукопись, а затем в печати появилась моя «Повесть о брате», отношения belle-soeur ко мне совсем обострились. Она с гневом объявила мне, что запрещает мне писать биографию Алексея Александровича, в особенности же о нем после его выборов в Академию, потому что в ученой деятельности я ничего не понимаю и жила с ним она, а не я… Атмосфера в доме все сгущалась, и я невольно думала: «О! Зачем я послушала брата?! Зачем я осталась здесь и не уехала к себе? Иметь свой дом, состоянье и жить кукушкой!» Правда, я была бы лишена общенья с столь любимыми мной детьми брата, но теперь я могла бы быть им гораздо полезнее, мне было бы из чего им помочь, потому что и после разоренья войной именье мое, общее с покойной сестрой, представляло большую ценность, а единственными наследницами его были дети брата… Теперь же я их разорила, и мне предстояло нищенство!!..

Между тем и Мария Степановна, столь преданная нашей семье, стала чувствовать перемену Шуни к нам и в конце 1928 года с большим сожаленьем, заливаясь слезами, должна была нас покинуть. Она всем показывала письмо к ней брата, незадолго до смерти написанное, в котором он благодарит ее за согласие не покидать его семьи. Ей удалось выехать насовсем в Финляндию, она все грозит мне: «Тоже случится и с Вами! Высадят, выжав сок из лимона, выбросят, как сухую корку!» Я этому не верила и не верю до сих пор, но инстинктивно вначале смотрела на Диму, как на своего сына, к которому я смогу приехать так, как Мария Степановна к своему сыну, когда я почувствую себя лишней, в тяжесть и т. п. Но это оказалось невозможным…

С отъездом живой, всегда веселой, любезной, гостеприимной Марии Степановны точно счастье улетело из нашего дома. Сначала старший зять изменил Оле и отослал ее к матери, женившись на ее кузине. Затем второй зять был арестован. Мария Степановна считала все это возмездием судьбы за нее. Теперь все домашние заботы перешли к Шуне, до тех пор крайне избалованной. Она стала требовать мою помощь, а я, задетая удаленьем Марии Степановны и своим отстраненьем от своей прямой задачи, не пошла на новую деятельность, т. е. замену домашней хозяйки. Мария Степановна не хотела быть затычкой во все бочки, и сама отстранялась от всего, хотела добиться, чтобы Шуня-хозяйка не командовала, а сама работала. Этого добиться было очень трудно, и такая дрессировка сильно действовала на настроенье нас обеих. Целыми днями belle-sœur со мной не разговаривала. И брат Алексей Александрович, и я всегда предпочитали открытую ссору молчаливому дутью; брат прямо заболевал в таких случаях, а мне пришлось четыре года терпеть непрерывное дутье, игнорированье, молчанье… Все попытки детей изменить такое отношение ко мне разбивались об утвержденье, что «все это кажется», а чего уж и совершенно посторонние замечали и удивлялись моему терпенью. Но я терпела, потому что надеялась уехать в Глубокое: Настя, молодая вдова Димы, писала мне самые ласковые письма, и звала меня жить с ней. К ней присоединялся Иван Иванович, ставший после смерти Димы и ее поверенным. Он умолял меня приехать, потому что Дима не оставил духовной, разорвав даже ту, которую он написал жене, по моему настоянью, в 1925 году. В виду моего отсутствия на горизонте показалась целая банда наследников. Мое личное появление и вызов наследников на третейский суд заставили бы эту банду рассеяться. Наш милый юрисконсульт Федорович ушел на тот свет, Иван Иванович был крайне неопытен, а я не могла получить паспорт, и в январе 1930 года все именье, правда, теперь довольно незначительное, без протеста было закреплено, согласно польским законам за явившимся неожиданными «законными наследниками». То был брат мужа Дмитрий, его сестра Семичова и из пять уже выросших сыновей, латвийских и бельгийских подданных, об образовании которых я же заботилась! Впрочем, на семейном совете они выделили одну седьмую вдове Димы, да еще сочли нужным и мне присудить «наследство» – полосу полевой земли в 25 гектар, оцененную ими в семь тысяч, хотя я просила мне с Настей оставить 130-летний дом в саду, на берегу озера, в котором мы с мужем были так счастливы…