Правда, недавний соперник Гарибальди, живший на Капрере, ограничился молчанием. Но он несомненно был искренен, когда в памятный день, 18 апреля, на заседании парламента в пылу ожесточенной борьбы все же признал, что Кавур был патриотом и борцом за единство страны.

Особняком была позиция католической церкви. Наиболее непримиримые церковники называли произошедшее не иначе как божьим наказанием за содеянное. Ватикан был в молчаливом, но явно не в траурном настроении. Католические газеты писали, что Кавур перед смертью раскаялся в своей антицерковной политике и попросил прощения. Этот факт до сих пор остается загадкой и вызывает ожесточенные споры.

Ряд специалистов (например, британских) утверждают, что священник, отец Джакомо да Пуирино, за кем велел послать умирающий, провел таинство, не дождавшись раскаяния политика, за что и был сурово наказан понтификом. Другие, в частности итальянский историк Монтанелли, не соглашаются с ними. По мнению итальянца, бытует суждение, что монах вначале выслушал исповедь-прощение Кавура и только после этого провел соответствующий обряд отпущения грехов.

«Брат Кавура, Густаво, — продолжает Монтанелли, — несмотря на его фанатизм, эту версию отрицал. По правде говоря, никто не знает, что же произошло в действительности между священником и умирающим, потому что отец Джакомо отказался раскрыть эту сакраментальную тайну даже понтифику, когда его вызвали к нему. Согласно наиболее авторитетной версии, Кавур на смертном одре припомнил историю министра Сантароза и шантажа, жертвой которого тот стал после принятия законов Сиккарди, а духовник говорил с умирающим и провел таинство, не требуя взамен прощения, что, как говорят миряне, нашло подтверждение в суровом папском наказании, чему был подвергнут отец Джакомо. Но клерикалы отрицают факт наказания, и никто уже не узнает всей правды во всей этой истории»[601].

За пределами Италии наиболее сдержанной была реакция северных держав — Австрии, Пруссии и России. Отдавая должное политическим и дипломатическим талантам Кавура, правящие дома и правительства этих государств были больше озабочены вероятностью нового витка кризиса в Италии и вспышкой революции, которой теперь, по их мнению, некому было противостоять в Турине. В Вене, Берлине и Петербурге подчеркивалась слабость и нестабильность нового государственного образования, формирующегося на всем Апеннинском полуострове.

В Париже, естественно, реакция была гораздо эмоциональней, поскольку Франция неразрывными нитями оказалась связанной с Италией в свете событий последних лет. «В Париже, — утверждает Смит, — Наполеон был обеспокоен тем, что „без кучера лошади могут сбежать и отказаться снова войти в свою конюшню“, и он сразу же прервал переговоры о выводе французских войск из Рима. Политика Пьемонта помогала императору в его собственных амбициозных планах, а взамен он оказал больше помощи в ходе Risorgimento, чем любой другой европейский государственный деятель. Однако император чувствовал хрупкость всего движения, которое старались осуществлять в ускоренном темпе. Что Тувенель, министр иностранных дел Франции, удостоил похвалы в ретроспективе, так это попытки Кавура учесть народные пожелания, не слишком им уступая. Незамедлительный комментарий французского поверенного в делах в Турине заключался в том, что Кавур был великим борцом, но не великим строителем: объединение Италии по-прежнему оставалось „незаконченным строением“, а мертвый министр, к сожалению, не оставил после себя опытных политиков, обученных помощников и никакой „устоявшейся системы“ для его преемников»[602].