– Все дети на свете – мои сыновья! – восклицает она. – Мужчины! Может, физически они и мужчины, а глянь между ушей – дети детьми!

Когда у нее заканчивается шампанское, я предлагаю ей попробовать мою водку.

– На вкус как авиатупливо, – говорит она и чуть не выплевывает ее обратно в стакан. Какое-то время она прислушивается к себе, прижимая ладонь к горящей груди, а затем изрекает:

– Меня не берет. Ну разве что чуточку экстрасенсом делает.

– А у Джейсона можешь мысли прочитать?

Она направляет на него пожарный шланг своих экстрасенсорных способностей.

– Да, могу. Я думаю, он размышляет. Медитирует. Как монах. Созерцает и впитывает мир, от заката до рассвета. Времени у него сколько пожелаешь. По шкале от одного до десяти он – полноценные шестьдесят шесть и на две трети ему начхать. Подожди-ка, он что, записывает все, что я говорю?

– Ага, – отзывается он. – Это бесценный литературный материал.

– Хочешь еще выпить? – спрашиваю я. Зачем сбавлять обороты, если она уже на коне?

– Нет, НЕ ХОЧУ я еще выпить. Это же сплошные калории. А еще приводит к обезвоживанию, – говорит она, а затем добавляет уже совсем пьяным голосом: – Как же я люблю язык!

По пути в аэропорт мы останавливаемся у базилики Святой Марии, Звезды Морей. Она выкрашена в белый и напоминает раковину. Все боковые двери в ней открыты настежь, чтобы ветер свободно гулял внутри. Это добрый и заботливый ветер, кажется, что кто-то расчесывает ваши волосы, хотя я ношу короткую стрижку с тринадцати лет.

В передней части церкви стоит кукла, изображающая Христа, облаченная в длинное платье, как дитя-Хемингуэй, и обещающая избавить нас от обиженности, которая преследует нас с самого рождения. Даже здесь сходство. У Иисуса платье красивее, чем у его матушки, но зато она Звезда Морей. В уголке моей памяти всплывает, что это прекрасное имя – Стелла Марис [62] – результат транскрипционной ошибки. Святой Иероним называл ее Стиллой Марис, что означает «Капля моря», а не «Звезда». Кто-то неправильно записал за ним. Обычная история.

В траве вокруг базилики лежат круги из розовых камней, и какое-то время мы бродим среди них.

– Это же розарий [63], – удивленно говорит мама. – Полагается наступить на один и произнести молитву, затем на другой, на третий и так далее.

И, конечно же, вместе с нами между камней ходит группа людей, совершающих паломничество от камня к камню и в один голос читающих молитвы. Я могла бы к ним присоединиться, я до сих пор помню все слова розария.

Спасаясь от них, мы входим во двор монахинь, и моя мама не произносит ни слова о своей заклятой ненависти к ним. Она ходит вокруг, фотографируя мозаики, изображавшие путь на Голгофу под позолоченным небом. В центре двора стоит фонтан, по краю которого плавает пухлая белая роза. Джейсон смотрит на фонтан с неожиданным вожделением.