– Сколько? – шепотом спрашивает Джейсон, и добавляет: – Где он взял деньги?

Но мы больше не задаем папе эти вопросы. Судя по размерам коробки, количеству разорванного картона и объему оберточной бумаги, эта штука – настоящая красавица. Да и, в конце концов, во всем мире не хватит золота, чтобы стать хранилищем великого таинства.

– Делайте что хотите, но в ванну не заходите, – вмешивается моя мама, проносясь мимо нас с кучей тряпок, и сразу же бросает их в мусорное ведро. – Мне кажется, там что-то сдохло.

С верхних этажей волнами спускается тишина. А затем резко, как музыка в заключительной титрах, с лестницы кубарем катится самый отвратительный американский гитарный рифф, который я когда-либо слышала – голопузый, в обтягивающих кожаных штанах. Верный знак, что нам пора уходить.

– Он даже не выйдет поздороваться с нами? Ну, или попрощаться? Сказать «счастливого пути»? Или «спокойной ночи»? – спрашивает Джейсон, озадаченный этим не меньше, чем двадцатичертырехкаратной монстранцией. – Он вообще собирается спускаться вниз?

Я повторяю ту же фразу, которая невольно пронеслась у меня в голове в ту ночь, когда моя мать позвонила отцу: я могу написать только о том, что ты говоришь и что делаешь. Пожалуйста, дай мне хоть что-нибудь, хоть крошку того хлеба, который ты превращаешь на глазах у людей в тело Христово, хоть капельку того отпущения грехов, которое ты даруешь всем, кто в этом нуждается. Забудь о своей монстранции, похожей на взрыв солнца из золота, и спускайся уже вниз. Но, с другой стороны, о том, кто громыхал откуда-то сверху, являлся одним людям и никогда не являлся другим, уже была написана книга, и называется она Библия.

– Он такой, какой есть, и другим не будет, – говорит мама, щипцами подбирая кусочки мстительного картона, и эти слова так напоминают новое, запутанное предисловие перед литанией имен Господа, что я чуть не прыскаю смехом: «Он есмь суть своя и все, чем является», – думаю я и как-то успокаиваюсь. В ком из нас нет этого громкого «Я»? Кто из нас в собственной душе не стоит в просторной ночнушке, или любом другом наряде, или вообще с голой задницей, раскинув руки под личным широким небом, сияющим и неизменным, без конца и начала, тело – на запад, слова – на восток? Народ, который не может измениться сам, взывает к силе, которая на это не способна: «пожалуйста, спустись вниз» и «будь человеком». Я точно знаю, что как только разберу вещи и смою с себя недельный запас ярко-синего неба и соли, я исчезну точно так же, как и он сейчас. Я запрусь в себе, будто для молитвы, взывая к новому замыслу, останусь наедине со своими формами, символами и самой собой, выманивая ее из мрака своего сознания, растрепанную, пугливую, приговаривая: ну же, подойди ко мне, не бойся.