От обывателя Миноге не было покоя. Выйди она сейчас с мужем погулять, худо-бедно, а всё же увидишь, как по замусоренной улице маршируют дети. У каждого в руках шест с дощечкой со словом «Труд». Не «Бабочки», не «Али-баба и сорок разбойников», не «Пузыри в лужах», а «Труд».

А раньше вместо такой картины – куча домохозяек на углу, и стоит им увидеть Бычьего Хлопа с Миногой, так хлебом не корми – дай поорать:

– Плешивый! Где ты взялся на нашу голову со своей пучеглазой? Из-за вас совсем жрать нечего!

Баб арестовывали. Ненадолго. Держали и выпускали.

А то был ещё случай. Сидел недалеко от дворца на улице крестьянин. Бычий Хлоп цап Миногу под руку и к нему: мол, как жизнь, товарищ?

Мужик сердито сплюнул.

– Жизня ничаво, гражданин прохожий! Новый вот только… мать его так!.. Не пойму я этого человека. Понадобилась его жене швейная машинка, так он распорядился везде по деревням швейные машинки отобрать. У моей племянницы вон швейную машинку отобрали. Весь Кремль, что ль, завалить машинками хочет?

А сколько приходило на имя Бычьего Хлопа анонимных писем с угрозами, руганью, карикатурами!

…Подобно тому, как в парижском изгнании Минога и Бычий Хлоп узнавали о наступлении весны не по звонкому галдежу птиц, а по тому, как в их квартире, в полутёмной кухне, появлялись проворные скворцы подполья – отощалые за зиму чёрные тараканы, так о провале очередной политической затеи узнавали в Кремле не по захлёбывающимся от директивного восторга покорным газетам, а по эпистолярному залпу, которым прошлое отстреливалось от будущего.

Нервы у Бычьего Хлопа были истрёпаны в лоск, и вылечить их сонетами, посвящёнными ему заправилами ГОЭЛРО, не представлялось очевидным.

Накануне покушения, поздно вечером, страдая от бессонницы, предложил жене… поехать в гости.

– Куда?

– К студентам, в ВХУТЕМАС.

Позёвывая, Минога согласилась. А он между тем ухитрился отправить записку любовнице, у которой постоянно зябли руки и ноги, и которая боялась его, как огня: «Достал Вам калоши. Был ли доктор?».

Припёрлись. Общага, естественно, ещё не спала.

Как увидели вождя, так и поднажали. Спорили до ожесточения. Забрасывали бесконечными вопросами.

Заметив на стене плакат (автор призывал выкрасить паровозы в голубой цвет, поскольку это-де увеличит скорость локомотива), гость задиристо расхохотался.

Физическим трудом Конторщик никогда не занимался; напористо требуя повысить производительность труда, столь важную для победы нового общественного идеала, он – хоть ты тресни! – не догадывался, что среди грохота станков в цехе цвет машин, потолка, спецовок способен либо угнетать энергию передового класса, либо стимулировать быстроту фабричных операций.