«Кроме живого и жизнеспособного существа они дают неизбежно некоторые мёртвые продукты, кое-какие отбросы, подлежащие отправки в помещение для нечистот. К числу этих отбросов относится весь физический идеализм…»

Шедевр выпал из рук бедного доктора. Он уснул. И спал безмятежно – так, как почивает в гамаке паутины, не боясь паука, малярийный комар.

На другой день Великий Гуртовщик очнулся… Опять в его комнате мыла полы обладающая самостоятельным движением половая клетка…

– Олимпиада!

Сипнул и вновь потерял сознание.

Через час пришёл в себя. Болело сердце. За окном вдруг отрывисто завыли. Сыч? Собака?

– Что это? – натянулся всем телом.

Встревоженная жена приникла к стеклу.

– Никого…

Стал дремать.

Неожиданно, чужой голос так ясно назвал его по имени и отчеству, что он резко проснулся…

Померещились сухо блестящие стенки глинистой могилы на недавних похоронах близкого соратника.

Тяжело задышал без кровинки в лице.

– Ты намаялась… поди ляг, – криво улыбнулся Миноге.

А в глазах металось: «Конец!»

В полдень распластанный на постели вождь был окружён съехавшимися со всей Европы медицинскими знаменитостями. Как и в революции, так и в науке посредственные личности играют существенную роль, по той причине, что вовремя оказываются в пункте, где разворачивается агония.

Кантианец, сидя в углу, созерцал суетливый, шепчущийся консилиум. Петроградский коллега приблизился к кантианцу, стал негромко выражать восхищение заревом революции, надеждой, что её лидер…

Профессор прошипел:

– Россия нырнула в революцию, аж пятки сверкнули! Громыхает, поёт, но когда очнётся, будет не хуже той дамы, что в период гипнотического сеанса исполнила все мотивы из второго акта «Африканки» Мейербера, напрочь выскочившие у неё из головы при пробуждении… Дождётесь и конституции, и севрюжины с хреном!.. Читайте сочинения пациента. Там так и начертано!

Бычий Хлоп застонал… Попросил оставить его наедине с кантианцем.