– Какие жирные полена, сомы… В Москва-реке их враз бы переловили голыми руками!

Я напомнил экс-оберпрокурору атеистической жандармерии, что он не голыми руками ловил диссидентов в конфессиональной среде; что тысячу раз писал ему, настаивая на выдаче регистрации для служения в алтаре. Харчевкин божился, будто не только не получал моих писем, даже фамилии не слыхал!

– Кабы знал о тебе, клянусь потрохами Ленина, ты давно бы стал епископом…

– Легко кудахтать сейчас, а тогда…

– А тогда, – увернулся собутыльник, – приезжает ко мне Патриарх и молит: «Уберите!».

– Кого?

– Татя!

– Какого «татя»?

– Того, что хапнул большую часть денег на реставрацию Данилова монастыря!

– Это был левацкий перегиб, не отвечающий задачам пролетариата, – подкузьмил я Харчевкина, который заведовал помолом на водяной мельнице, то бишь до назначения в Москву работал секретарём обкома партии на Дальнем Востоке.

– На другой день я перевёл вора из столицы в Ленинград.

– Георгий Константинович, вы столько знаете! Пишите мемуары.

– Убьют.

XXX

XXX

Если поймать злого духа в виде козла, испугает ли он вас, сказав на человеческом языке крылатую непристойность?

– Если не подадите мне заявление о лояльности к государственной власти, – мягко, размеренно глаголит мне митрополит в Чистом переулке, – я не смогу устроить вас даже псаломщиком в деревенский храм.

Не такой ли смиренный документ хотел выманить у сбежавших за границу русских архиереев подсвистывающий безбожной власти местоблюститель Патриаршего престола?

Откланиваясь, покорно благодарю хранителя благочестия за его склонное к кротости милосердие и христоподражательную снисходительность, удостоившего принять и благосклонно выслушать олуха Царя небесного, чего никак не чаял от кавалера ордена Трудового Красного Знамени.