Делает вид, будто не заметил колкость, обещает похлопотать, даже сообщает номер своего рабочего телефона и… когда звоню, вальяжно отвечает:

– Вы не забыты…

Спустя энное время его посаждают на кресло Патриарха, и Первопастырь гастролирует по стране с пылкими речами, не хуже Троцкого на бронепоезде в годы гражданской войны. Подобно эстрадной певице, не рискующей появиться во втором отделении концерта без нового прикида, всякий раз выходит на богослужении в новом зипуне и новом малахае (саккосе и митре), сверкая золотом, стразами и прочей мишурой, стоимостью поболее ста тысяч. И плетёт без устали прогоркло тёплые глаголы о необходимости каждому шерстью своих овец согревать спины гибнущих без одежды. И сидит на Рождество в Москве в компании с умытыми, причёсанными бомжами в заранее установленной просторной палатке за столом с белой скатертью и сластями, улыбаясь бражникам и голышам под охраной тех, кто предварительно отфильтровал бездомную шпану для сердечного свидания с Его Святейшеством, решившим послужить милостыне, будучи владельцем собственного самолёта и солидного пая в надёжном банке, отбросившим еретическую фантазию, будто достоинством Кормителя Церкви должна быть бедность Христа.

Ему, естественно, не до меня, понеже, я сам, по его мнению в частном письме к небезызвестному мне епископу, осложнил себе жизнь.

– У такого человека, – скандирует архиериссимус в очередной проповеди, – крыша поехала, ибо он охвачен несчастной страстью, запрограммированной дьяволом!

(– Вышел заяц на крыльцо

Почесать своё яйцо, –

прокомментировал бы эту тираду мой сокамерник Стёпка-весельчак.)

Из газет узнаю: Жених нашей Церкви едва не поколебал вселенную, выступив в Нью-Йорке с такой художественно яркой речью перед раввинами, что привёл в расстройство в нашем уезде не только подлинно православных, но и всех сыновей и дочерей ислама.

На страницах Корана я («клянусь мчащимися, задыхаясь, и выбивающими искры, и нападающими на заре») охотно удовольствуюсь подысканной для себя ролью собаки, что спит на пороге дома, положив голову на вытянутые лапы. Вдруг у калитки, во дворе, чьи-то шаги…

– Евреи?!

И весь Коран вскакивает на дыбы, щерит клыки, рычит.

Триста три эпитета характеризуют у Рабле мужской половой орган в хорошем и дурном состоянии (третья книга «Гаргантюа и Пантагрюэль»). Коран, тут-то и зарыта собака, по отношению к потомкам Авраама скромнее, количество комплиментов по адресу богоизбранного народа невелико. Считайте сами:

«жадные, распутники, ростовщики, обезьяны, свиньи, неверные, друзья сатаны, проклятые, грешники, нечестные, лицемеры, обидчики, неблагодарные, открыто враждующие, несправедливые, пропащие, сбившиеся с пути, скоты, заблудшие, невежественные, лжецы, издевающиеся, псы, ослы…» Что для них ислам? Бред, ложь, сказки, колдовство. Что будут вкушать в геенне?