С такими мыслями, покидая Италию, подъезжал я к французской границе. Только что проехали мы мимо виллы доктора Воронова[272], в садах которой построены клетки для обезьян, долженствующих служить делу омоложения людей уже, казалось бы, заключающих цикл своего бренного пребывания на нашей грешной и суетной планете, и, вопреки всем законам природы, всё еще не желающих ее покинуть…

Сейчас я вновь буду во Франции, где протекла добрая половина моей жизни, времен злополучного нашего эмигрантского рассеяния. Большинство из нас прибыли сюда действительно, что называется, налегке, с немногими франками в кармане и с маленьким чемоданчиком в руках. Стали работать, обжились, обзавелись понемногу семьей и имуществом, зажили по своим квартирам, организовали и свою эмигрантскую жизнь, с русским университетом, с книжными издательствами, с православными церквями, с русскими театрами, с национальными газетами и журналами, пользуясь благами действительно полной свободы слова, печати и собраний, образовывая свои объединения, военные, профессиональные, благотворительные, бытовые и культурные.

Работать и жить было возможно, французское правительство пошло навстречу русским и, в общем, отношение населения было благожелательным к бездомным жертвам всероссийского погрома, сохранившим, не в пример Брест-Литовским предателям, верность своим французским соратникам. Лишь после трехлетней вооруженной борьбы с большевиками покинули они свою родную территорию, спасая честь России и заслужив, казалось бы, этим всеобщее уважение и признание.

В эти уже ныне отдаленные времена международное право еще не было мертвой буквой, и никому не могла прийти тогда в голову мысль о возможности выдачи политических эмигрантов на растерзание их «отечественным» палачам.

Но, к сожалению, имеется и оборотная сторона медали, неприглядная и нелегкая. Чего только не пришлось перенести во Франции беззащитному русскому эмигранту: и черту оседлости (русским запрещалось без разрешения властей менять местожительство), и процентную норму при поступлении на службу или работу, и прикрепление к ремеслу (запрещалось менять профессию); в случае конфликта с «туземцем» нередко приходилось выслушивать обидные клички с намеками на свое русское происхождение. Бывал нередко горек хлеб изгнания.

Во время последней войны всех русских бесподанных до 35-летнего возраста мобилизовывали в армию. Эмигрантское общественное мнение сочло это логичной отплатой за французское гостеприимство, хотя законность этой меры многими считалась весьма спорной. Немало было убитых и раненых, а оставшиеся в живых не получили впоследствии ни малейшего расширения своих прав…