В некоторых местах мы вынуждены были рушить дома с помощью кирки и лома, поэтому я велел, чтобы для той работы привлекли жителей окрестных сел, чтобы высвободить воинов для битвы, я велел убивать на месте всякого из привлеченных, кто будет работать с прохладцей или попытается содействовать обороняющимся.

В ночь на восьмое Хамаля от бушевавших пожаров в Дамаске было светло как днем, воины видели все вокруг, но мешал дым, вызывая кашель и стесняя дыхание. В ту ночь битва при свете пожаров длилась до самого утра, я несколько раз отправлялся в город, чтобы ознакомиться с обстановкой. Я подчеркивал военачальникам, что битва должна вестись до полной капитуляции Кутула Хамзы, даже если при этом во всем Дамаске не останется ни одной живой души. Я знал, что враг мой ещё достаточно силён и если я ослаблю натиск, он может вновь собраться с силами и укрепить свои позиции, запросит подкрепление от Йилдирима Баязида и окончательный захват Дамаска мною окажется под большим вопросом. На рассвете восьмого Хаммаля, мое войско окончательно закрепило за собой часть города, однако Кутул Хамза продолжал удерживать за собой его северный и северо-западный районы.

Утром восьмого Хамаля, следуя в город верхом, я, пробираясь среди валявшихся повсюду трупов, обратил внимание, что среди них попадались и женские, видно и женщины принимали участие в обороне города, наряду с мужчинами.

С восьмого Хаммаля, благодаря привлечению жителей окрестных сел к разрушению домов, эта работа ускорилась и с каждым днем мы отвоевывали новые части города и продвигались в северном направлении.

Вечером, восьмого Хаммаля, осматривая город, я достиг мечети Умара, битком набитой людьми, ко мне приблизился человек в чалме «тахт-уль-ханак» (особого рода чалма, носимая улемами, мусульманскими законоведами), с бородой, в которой изрядно пробилась седина, он сказал, вначале по-арабски, затем по-персидски: «О великий эмир, прояви жалость!» Придержав коня, я спросил, кто он такой. Тот ответил: «О великий эмир, я — Низамуддин Шами, в силу величия своего духа ты определил мой дом для «беста» (прибежища), сказав, что всякий, укрывшийся в нем будет свободен от наказания». Я сказал: «Но ведь дом твой не здесь». Он ответил: «Это так, мой сын приводит его в порядок, готовя его для приема беженцев, сам же я прибыл сюда, чтобы успокоить тех, кто укрылся в этой мечети в страхе за свою жизнь».

Я сказал, что тем, кто укрылся в этой мечети, нечего бояться, из уважения к Умару, разий-аллаху-аннаху (т. е. да помилует его Бог!), я освобождаю находившихся там людей от возмездия и, как тебе известно, твой дом и дом Арабшаха так же объявлены местами «беста» и всякий, укрывшийся в них считается свободным от наказания. Низамуддин-уль-Мульк ответил: «О великий эмир, все люди, пребывающие в этом месте, моем доме и в доме Арабшаха, благодарны тебе за проявленное милосердие. Раз уж ты столь великодушен, может ты проявишь его в отношении так же и остальных жителей Дамаска и велишь своим воинам воздержаться от дальнейшего истребления мирного населения?»