Вождь, наклонившись, время от времени осматривал карту. Надписи были перевернуты, Вольф с трудом угадывал их смысл, кроме тех, что были выделены крупным шрифтом. Прежде всего, «Сталинград», затем вдоль голубой, извилистой ленты – «Волга». Названия прочих населенных пунктов терялись под нагромождением условных знаков. Еще одна извилистая, но значительно более узкая голубая полоска делила территорию страны на две неравные части. На левой стороне господствовал синий цвет, на правой – красный. За кромку стола перегнулась нижняя часть склеенных картографичесих листов, на которых, если изогнуть взгляд, четко прослеживались подписи – Жуков, Василевский.

С очередной порцией дымка до Мессинга отчетливо докатилось:

«Хватит ли резервов? Если не хватит, беда. Тимошенко, (глупый ишак), под Харьковом имел (все, что могли дать), и не хватило!»

Балабос достал из ящика письменного стола еще одну карту и разложил ее поверх первой. Она была значительно более мелкого масштаба, и таинственная местность, изображенная на ней, была усыпана неровными кружками – местами сосредоточения стратегических резервов. Сталин принялся записывать цифры на чистом листке бумаги. Затем сравнил написанное с подсчетом потребных для операции сил, составленным Жуковым и Василевским, и протяжно, с неожиданно оглушительной хрипотцой, вздохнул. До Вольфа с легким дребезжанием донесся непонятный, напоминающий заклятье речитатив: «пять тека», «восемь знапов», «тридцать восемь эсде», «восемь иптапов»[77] – «мало!!!». На этот раз в речи хозяина кабинета не было даже намека на гневливые ругательства.

У Мессинга от сочувствия замерло сердце – неужели наш балабос дошел до такой степени усталости, что ему уже не хватает сил выражаться матерно?

Медиум не сумел уловить, каким образом и в какой момент вождь внезапно перевел поток сознания на кадровый вопрос. Дымок донес фамилии незнакомых людей, резкие оценки их деловых качеств – непонимание очень напрягало. Когда в дымке́ прорезалось запретное имя – «позорная сука Власов» – Мессинг буквально вздрогнул от страха.

Балабос несколько раз подряд крепко затянулся, затем выпустил обильную струю дыма. Ее хватило, чтобы перед взором Мессинга возникла картинка сорокового года. На этой картинке, к ужасу медиума, воспроизвелся он сам, робеющий и взволнованный, предупреждавший хозяина дачи, что не стал бы доверять «этому человеку на фотографии».

Дачу сменил детальный абрис кремлевского кабинета. За окнами на городских крышах снег, частые дымные столбы поднимались над зимней Москвой. В кабинете – Сталин (сидит) и верзила в генеральской форме (стоит). У дылды неприятно-умное лицо, маленькие глазки прячутся под простенькими проволочными очками. Балабос поздравил дылду: «вы хорошо зарекомендовали себя под Москвой».