К определению Гиппиус, касающемуся двух «розановских вопросов», которые она считает в его мыслительной практике «главными» — Пол и Бог, необходимо, на наш взгляд, добавить третий — Иудейство или Юдаизм (так сам Розанов назвал одну из своих книг). Вся проблематика Пола и вместе с ней тема о Боге-Отце, Иисусе Христе и Православной Церкви рассматривалась Розановым через призму Иудейства и евреев как его носителей[249]. Позиционирование себя как иудействующего христоборца, страстного критика православия было характерно для Розанова и в начале XX в. — на Собраниях, и в последующие годы, вплоть до «Апокалипсиса нашего времени» (1917–1918) — его последнего, по существу «итогового», мировоззренческого трактата. По мнению Гиппиус:

Евреи, в религии которых для Розанова так ощутительна была связь Бога с полом, не могли не влечь его к себе. Это притяжение <…> еще усугублялось острым и таинственным ощущением их чуждости. Розанов был не только архиариец, но архи-русский, весь, сплошь, до «русопятства», до «свиньи-матушки» (его любовнейшая статья о России)[250]. В нем жилки не было нерусской. Без выбора понес он все, хорошее и худое, — русское. И в отношении его к евреям входил элемент «полярности», т. е. опять элемент «пола», притяжение к «инакости». <…> Розановские «мелочи» казались «игривостью» и нечистоплотностью. Но для Розанова не было никаких мелочей: всякая связывалась с глубочайшим и важнейшим. Еврейская «миква», еврейский религиозный обычай, для внешних неважный и непривлекательный, — его умиляла и трогала. Его потрясал всякий знак «святости» пола у евреев. А с общим убеждением, в кровь и плоть вошедшим, что «пол — грязь», — он главным образом и боролся. Вот тут узел его отношений к христианству и ко Христу. Христос? Розанов и к нему был страстен, как к еврейству. Только все тут было диаметрально противоположно. Христос — Он свой, родной, близкий. И для Розанова было так, точно вот этот живой, любимый его чем-то ужасно и несправедливо обидел, что-то отнял у него и у всех людей, и это что-то — весь мир, его светлость и теплость. Выгнал из дома в стужу: «Будь совершен, иди, и не оглядывайся, отрекись от отца, матери, жены и детей…» Розанов органически боялся холода, любил теплое, греющее. «С Богом я всегда. С Богом мне теплее всего» — и вдруг — иди в холод, оторвись, отрекись, прокляни… Откуда это? Он не уставал бранить монашество и монахов, но, в сущности, смотрел дальше них, не думал, что «это они сделали», главного обидчика видел в Христе. Постоянно нес упрек ему в душе — упрек и страх перед собственной дерзостью. У нас, вечером, за столом, помню его торопливые слова: — Ну, что там, ну, ведь, не могу же я думать, нельзя же думать, что Христос был просто человек… А вот, что Он… Господи, прости! (робко перекрестился поспешным крестиком), что Он, может быть, Денница… Спавший с неба, как молния…[251] [ФАТЕЕВ (II). Кн. I. С. 159, 161].